ТАЙНЫ АМЕРИКИ

факты о настоящей Империи Зла

Война в Корее (1950-1953 гг.). Подборка материалов. Часть 6


Часть 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7


Содержание страницы:

  • фотогалерея

  • Ланьков Андрей "Северная Корея: Вчера и сегодня" (отрывки из книги)+ несколько статей того же автора



Галерея Героев Корейской войны


Ань Йонг Йе, Герой Республики. Доктор КНА.

В 1951 году войска США атаковали госпиталь, в котором работала Ань, сбросив зажигательную бомбу. Ань, раненая в руку, продолжала в одиночку перетаскивать раненых в укрытие. Неожиданно другой американский солдат выстрелил в солдата, которого закрыла грудью Ань.



Чже Чжион, Герой Республики. Генерал 2 пехотного дивизиона КНА.

Организовал и выиграл известную битву при COTA 1211 против американских захватчиков.



Канг Конг, Герой Республики. Член Генштаба КНА.

Руководил взятием Сеула, Дечжона и других областей Юга Кореи.



Рю Кьонг Су, Герой Республики. Командир смешанного подразделения КНА. Участвовал в сражениях за Сеул и Дечжон. По окончании войны работал в руководстве КНА, внес свой вклад в увеличение её боевой мощи.



Флаг КНДР гордо реет над освобождённым Сеулом!




Ри Ок Чжи, Герой Труда.

В ноябре 1950 г. в районе Пакчжон, провинции Северный Пйон-ан, где она жила, к ней пришли несколько американских солдат.

Они хотели похитить её отца, который был крестьянином и членом Трудовой Партии Кореи.

Они пытали её, семилетнюю девчонку, отпилили ей руки, разломили их на четыре части и сложили у нее на груди и сказали: "убить её - это будет слишком мягко... мы должны убить её отца, пытая её".

Ри Ок Чжи не умерла. Сейчас она замужем за офицером КНА, у них четверо детей. Она работает на ферме, регулярно посещает школы, фабрики и армейские базы, вдохновляя людей на трудовые подвиги и свершения.

Ри всегда говорит, что она должна неустанно бороться за построение нового общества и учить молодежь не забывать о зверствах США во время Корейской войны.



Ри Тай Хун, Герой Республики, защищавший Остров Уолми (Инчжон).

Всего с четырьмя орудиями он и его отряд три дня сдерживали наступление 50-тысячной группировки американской армии, уничтожив в этом жестоком бою 13 военных кораблей США.



Канг Хо Йонг. Его руки и ноги были сломаны и, когда его окружили американские солдаты, он зубами выдернул чеку гранаты, и взорвал себя вместе с ними.



Чжо Ку Сил. Его руки и ноги были сломаны, и он ртом наводил пулемёт на позиции врага.



Корейская Народная Армия



Ветераны Корейской войны: они сражались за счастье своего народа.







Попались, гады? А ведь мы вас предупреждали...










http://www.korea-dpr.com



Корейская война 25 июня 1950 г. - 27 июля 1953 г.



Боевые действия 25 июня - 24 октября 1950 г.





Боевые действия 25 октября 1950 г. - 27 июля 1953 г.



Источник: Советская Военная Энциклопедия, МО, Москва, 1977 г.
http://www.airforce.ru/history/maps/korea/index.htm



Ланьков Андрей

Северная Корея: Вчера и сегодня


КРАТКОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Предлагаемая Вашему вниманию книга вышла в 1995 году в издательстве "Восточная литература" (бывш. Главная Редакция Восточной литературы издательства "Наука"). Тираж у нее был обычный для наших бурных дней – 700 экземпляров, поэтому для большинства интересующихся Северной Кореей читателей она к сожалению осталась недоступной.

После выхода книги в свет я продолжал заниматься историей Северной Кореи и, разумеется, накопил немало нового материала, а также обнаружил ряд неточностей в издании 1995 года. В 1997-1999 годах, во время работы над новой книгой по истории Северной Кореи (уже на английском языке), я время от времени возвращался к старой рукописи и в результате сделал в ней довольно много изменений, с которыми хотелось бы ознакомить читателей. Поскольку по финансовым соображениям о переиздании книги речи идти не может, то лучшим выходом из положения стал Интернет. Сеть сделала возможным и использование иллюстраций.



2.Северная Корея 1945-1948: рождение государства


Вот уже 46 лет на территории Корейского полуострова существуют два государства - Корейская республика на Юге и КНДР на Севере. Раскол Кореи и поныне остается одной из самых сложных проблем АТР, источником постоянной политической нестабильности в этом обширном регионе. Истоки нынешней сложной ситуации следует искать в событиях первых послевоенных лет, когда при прямой поддержке США и СССР в двух частях Корейского полуострова возникли два независимых и враждебных друг другу государства. В настоящей статье автору хотелось бы остановиться на тех событиях, что происходили на Севере Корейского полуострова в 1945-1948 гг. и предшествовали провозглашению КНДР. Главная наша цель -- проследить, как формировался северокорейский государственный и партийный аппарат, как на Севере Корейского полуострова было создано "государство народной демократии".

***

Для Советского Союза война на Дальнем Востоке началась 9 августа, а уже вечером 11 августа, на исходе второго дня боев, части 25 армии пересекли китайско-корейскую границу в районе Кёнхына. В течение нескольких последующих дней сопротивление японских гарнизонов к северу от 38-й параллели было подавлено. 15 августа японское командование объявило о капитуляции своих войск в Корее, хотя локальные столкновения с отдельными японскими частями и подразделениями, не подчинившимися приказу о капитуляции, продолжались ещё несколько дней.

Почти все боевые действия на территории Корейского полуострова вели части 25-й армии 1-го Дальневосточного фронта. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно на эту армию и была возложена задача установления контроля над занятой территорией и создания там временной оккупационной администрации. 10 августа, то есть накануне начала боевых действий в Корее, в состав 25-й армии входили 17-й, 39-й и 88-й стрелковые корпуса, 386-я и 393-я стрелковые дивизии, и 10-й механизированный корпус, а также ряд других частей.[1] Командующим 25-й армией был генерал-полковник И.М.Чистяков, членом военного совета - генерал-майор Н.Г.Лебедев. В апреле 1947 года командующим армией вместо И.М.Чистякова был назначен генерал-лейтенант Г.П. Коротков. Из этих генералов, однако, северокорейскими делами всерьёз занимался один Н.Г.Лебедев - профессиональный политработник, умный, энергичный, с большим вкусом к политической деятельности.[ii]

Кроме Н.Г.Лебедева, в первые годы после войны огромную роль в корейских делах играли ещё два человека: прибывший в Корею в октябре 1945 года генерал-майор Андрей Алексеевич Романенко, который стал главой Советской гражданской администрации, и генерал-полковник Терентий Фомич Штыков, Член Военного Совета 1-го Дальневосточного фронта, который с первых же дней советской оккупации находился в Пхеньяне и оказывал определяющее влияние на выработку всех важнейших политических решений советских властей, равно как и на их проведение в жизнь. Фактически именно являлся реальным высшим руководителем Северной Кореи в 1945-1947 гг. Это его назначение определялось причинами как формальными - он был старше по званию и должности, чем все остальные действовавшие в Корее советские генералы, так и неформальными - до войны Т.Ф.Штыков был крупным партийным функционером, работал в Ленинграде вторым секретарем обкома и был тесно связан с А.А. Ждановым, который в первые послевоенные годы занимал одно из высших мест в советской партийно-правительственной иерархии.

Вообще говоря, биография Т.Ф.Штыкова была достаточно типична для советских руководителей «сталинского призыва». Родился Штыков в 1907 г. в крестьянской семье. Подобно многим своим сверстникам, он отправился в город в поисках лучшей жизни, и вскоре стал рабочим на одном из ленинградских заводов. Там он вступил в партию (в 1929 году) и вскоре стал профессиональным партработником. К 1938 г. Т.Ф.Штыков, которому тогда был всего 31 год, уже занимал немалый пост второго секретаря Ленинградского обкома.[iii] К 1945 году войны Т.Ф. Штыков был генерал-полковником, то есть имел высшее звание, на которое в те времена только мог рассчитывать политработник (кроме него, во всей Советской Армии к концу войны такое звание имели всего лишь три политработника). Через Т.Ф.Штыкова осуществлялась прямая связь между советскими властями в Пхеньяне и высшим советским руководством - Ждановым и даже Сталиным в Москве.[iv] Наконец, большую роль в советской администрации играли 3 человека, о биографии которых известно очень мало: А.М.Игнатьев, Г.М.Баласанов, Г.Ф.Шабшин (Куликов). Баласанов и Куликов были сотрудниками советских разведывательных служб, а полковник А.М.Игнатьев занимался в основном проблемами корейских коммунистов и был ключевой фигурой в создании северокорейского партийного аппарата, "крестным отцом" Трудовой партии Кореи.

Заметная роль в советской политике в Северной Корее принадлежала и группе сотрудников 7-го отдела Политуправления 25-й армии. В советской армии "7-е отделы" занимались пропагандой на войска и населения противника, а случае оккупации той или иной территории советскими войсками именно они обычно отвечали за поддержание контактов с местными властями. В большинстве своем эти люди имели неплохое образование, и неплохо разбирались в местной политике. Из этих офицеров следует упомянуть Г.К. Меклера и В.В.Ковыженко (последний был по образованию японистом).

Вообще говоря, в первые послевоенные годы советская политика в Корее определялась в основном местными военными властями. Конечно, важные решения утверждались ЦК, однако в целом решающую роль в стране играли военные. Порою высшие партийные инстанции сами не имели достаточной информации о положении дел в Северной Корее. В 1948 г. сотрудники международного отдела ЦК даже официально жаловались Суслову на то, что военные власти и «аппарат политического советника» (то есть местное представительство МГБ) плохо информируют Москву о происходящих в Корее событиях.[v]

Нетрудно заметить, что среди тех людей, которые волею обстоятельств в конце лета 1945 года оказались вершителями судеб Северной Кореи не было никого, кто до этого занимался бы вопросами международных отношений и внешней политики, не говоря уж о проблемах Кореи и стран Дальнего Востока. Насколько автор может судить из проведённых им бесед и доступных ему документов, 25-я армия готовилась к предстоящим действиям в Корее, рассматривая их как чисто военную операцию, в то время как политический ее аспект полностью игнорировался. Похоже, что так же обстояло дело и на более высоком уровне. Состояние советского практического корееведения к 1945 году было плачевным. До войны решающую роль в выработке советской политики по отношению к Корее (надо сказать, довольно пассивной) играл аппарат Коминтерна и те, довольно многочисленные, специалисты из числа советских корейцев, которые тогда работали в армии, разведке, внешнеполитических ведомствах. Однако в 1937 г. все советские корейцы были насильно выселены с Дальнего Востока. Партийные работники и военные корейского происхождения были в своем большинстве арестованы и погибли в тюрьмах. Одновременно была почти полностью разгромлена Корейская секция Коминтерна, уцелело лишь несколько человек, находившихся в это время на нелегальной работе в самой Корее, Манчжурии и Японии. Масштабные расправы прошли и в соответствующих отделах разведывательных служб, также в значительной части состоявших из советских корейцев. Поскольку тогда Корея находилась под властью Японии, всем им, как легко можно догадаться, было предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Японии. Спастись смогли только единицы, да и то лишь в результате чрезвычайно счастливого стечения обстоятельств.[vi]

Несколько больше повезло тем, кто был подальше от особо опасных в те годы военно-политических проблем: партийным функционерам, администраторам, педагогам, научно-техническим специалистам. Кое-кто из них избежал расправы, и даже после переселения, уже в Средней Азии, продолжал занимать достаточно заметные посты. Многие из них впоследствии работали и в Корее, сыграли свою (зачастую немалую) роль в ее истории, но в первые месяцы после Освобождения никого из этих людей там ещё не было. Правда, в составе советских войск было некоторое количество военнослужащих, корейцев по национальности. По большей части это были те корейцы, что к моменту переселения 1937 года жили вне Дальнего Востока, избежали статуса спецпереселенцев и в силу этого могли служить в армии. Однако мне не попадалось свидетельств о том, что кто-то из них привлекался советским командованием для решения сколь-нибудь серьёзных политических вопросов. В отдельных случаях они могли быть переводчиками - и не более того. Похоже, что когда 25-я армия вступила на территорию Северной Кореи, в ее составе не было ни одного квалифицированного специалиста по этой стране. Отсутствовали даже и переводчики с корейского: армия готовилась воевать с японцами и корейский фактор вообще не принимался всерьёз. В ходе подготовки к корейской кампании эта страна рассматривалась как театр военных действий, а не как арена будущих политических схваток. Фактически руководители 25-й армии почти ничего не знали о той стране, полновластными правителями которой они, почти неожиданно для себя, вдруг оказались.

Показательно, что даже важнейшее политическое решение - поручить оккупацию Кореи частям 25-й армии - было принято, как можно понять из воспоминаний ее командира И.М.Чистякова, только около 25 августа, то есть уже после окончания боевых действий. В этот день командующий 1-м Дальневосточным фронтом маршал К.А.Мерецков вызвал И.М.Чистякова и, сообщив ему об этом решении, предложил на выбор два возможных места будущей дислокации штаба: Хамхын и Пхеньян. И.М. Чистяков выбрал Пхеньян.[vii] Возможно, это полуслучайное решение предопределило положение будущей северокорейской столицы. Надо сказать, что чем бы ни руководствовался И.М. Чистяков в своём выборе (скорее всего, решающую роль сыграли чисто военные соображения), но с позиций сегодняшнего дня он представляется достаточно удачным: из всех городов, оказавшихся в советской зоне оккупации, Пхеньян был не только крупнейшим, но и одним из старейших. Вдобавок, этот город являлся и одной из исторических столиц Кореи, что также отчасти придавало некоторую легитимность разместившемуся там правительству. Однако, повторяем, И.М.Чистяков тогда вряд ли был осведомлен обо всех этих деталях.

Говоря о деятельности советских властей на территории Северной Кореи за весь период от их освобождения страны и до провозглашения КНДР, следует иметь в виду, что стоявшие перед ними задачи можно было разделить на две взаимосвязанные, но всё­-таки весьма отличающиеся друг от друга группы: экономические и политические.

В экономическом отношении советские власти должны были поддерживать функционирование северокорейской экономики, обеспечивать потребности населения в продовольствии и товарах первой необходимости, организовать проведение неотложных восстановительных работ и поддержание общественного порядка. Это было непростая задачей. Отступая, японцы нанесли корейской экономике огромный ущерб. По подсчетам советского командования, неоднократно цитировавшихся в советских публикациях, из существовавших к тому времени на территории Северной Кореи 1034 мелких и средних предприятий были выведены из строя 1015.[viii] Кроме того, большинство среднего и практически весь высший технический персонал состоял из японцев, которые либо выехали из страны к моменту вступления туда советских войск, либо не собирались в ней оставаться и в буквальном смысле слова "сидели на чемоданах".

Необходимо было и навести порядок, не в последнюю очередь -- среди собственных солдат. Как ни прискорбно, но поведение советских войск в начальный период оккупации было далеко не образцовым. Многочисленные свидетели отмечают, что первые дни пребывания советских частей в Корее ознаменовались рядом, мягко говоря, неприятных происшествий, и что мародерство со стороны советских солдат было если и не массовым, то весьма распространенным явлением. Эти обвинения вполне можно было бы считать тенденциозными и продиктованными пропагандистскими соображениями, если бы они не исходили частично и от тех, кто относился к Советскому Союзу и к его корейской политике достаточно доброжелательно.[ix] Автору этих строк во время его бесед с пожилыми корейцами приходилось и самому слышать о случаях мародерства со стороны советских войск в первые недели оккупации. Однако решительные меры, принятые советским командованием уже в сентябре, позволили восстановить порядок среди своих войск.

Главными задачами для советского руководства являлись, конечно, политические. Советское командование должно было провести то, что в западной и южнокорейской литературе довольно метко называется или "коммунизацией" страны[x], то есть обеспечить приход к власти того режима, который бы в наибольшей степени устраивал советское руководство. Было бы преувеличением считать, что у советских оккупационных с самого начала имелся какой-то план или программа действий. Возможно, что поначалу Москва не исключала того, что оккупация Кореи будет только кратковременной. Однако начиналась Холодная война. Логика глобальной конфронтации, равно как и стремление "помочь прогрессивным силам", не оставляли творцам советской политики особого выбора: уже к началу 1946 г. стало ясно, что и интересы Советского Союза, и "прогресса" (как их понимали тогда в СССР) требовали создания в Северной Корее просоветского режима. Корея всегда воспринималась как потенциальный плацдарм для атаки на Советский Союз со стороны Японии. После 1945 г. Япония превратилась в передовую американскую базу, и это сделало создание "защитного буфера" в Северной Корее весьма актуальным. Разумеется, Советский Союз не возражал бы и против установления дружественного (желательно -- коммунистического) правительства на всем Корейском полуострове. Однако было ясно, что США вряд ли допустят подобного поворота событий. Посему Советский Союз уже зимой 1945/46 гг. приступил к созданию сепаратного северокорейского правительства. Справедливости ради надо отметить, что и американские власти на Севере занимались примерно тем же самым, и примерно в такие же сроки.

Итак, главной целью советской политики было создание дружественного СССР режима. Строго говоря, такой режим вовсе не обязательно должен был быть коммунистическим и, уж тем более, не было особой надобности копировать тогдашние советские порядки с той тщательностью, с которой это делалось во всех странах, оказавшихся под советским контролем после победы СССР во Второй мировой войне. Однако в большинстве этих государств советская сталинская политическая и экономическая система оказалась скопированной вплоть до мелочей. Особой политической необходимости в этом не было, но само это копирование вполне объяснимо. Во-первых, те, кто реально отвечал за проведение советской политики в оккупированных странах, сами считали советскую систему чуть ли не венцом творения, а в ее наибыстрейшем утверждении во всех концах Земли видели кратчайший путь к достижению всеобщего процветания. Возможно, что не все они были искренни, но выражать какие-либо сомнения на сей счет было делом весьма опасным. Во-вторых, главной опорой советских войск почти повсюду становились местные коммунисты, для которых Советский Союз служил недосягаемым идеалом, а все существовавшие там формы политической и общественной организации -- безусловно образцовыми и находящимися вне критики. Порою местные коммунисты были, так сказать, "большими католиками, чем папа римский", и копировали московские образцы даже более ревностно, чем хотелось их советским советникам.[xi]

Ситуация в Корее не была чем-то уникальным. Похожее положение существовало не только в Корее, но и во многих других государствах, оказавшихся к концу войны под контролем советских вооружённых сил. Однако обстановка, сложившаяся в Корее к 1945 г., во многом отличалась от той, что существовала в странах Восточной Европы. Во всех странах Восточной Европы к моменту прихода туда советских войск уже существовали местные коммунистические партии. В некоторых странах они представляли из себя немалую силу, в других же были малочисленны, но существовали они везде. Поэтому в Восточной Европе при осуществлении политики "советизации" советское военное и политическое руководство опиралось преимущественно на местных коммунистов и их организационные структуры. В Корее на первых порах это было почти невозможно. Коммунистическое движение в Корее было очень слабо и, вдобавок, почти не имело связей с СССР. Компартия Кореи, созданная в 1925 г., ещё в 1928 г. была распущена специальным решением Исполкома Коминтерна. Причиной этого необычного шага стали раздиравшие партию фракционные распри. Немногочисленные разрозненные коммунистические группы существовали в глубоком подпольев тридцатые году, но почти все они действовали в южной части страны. Влияние коммунистов в Северной Корее было незначительным, подавляющему большинству народа местные коммунистические лидеры были абсолютно неизвестны. Куда большим авторитетом пользовались правые националисты, но и они не представляли из себя серьёзной сплочённой политической силы. В силу этого советским властям пришлось создавать себе искусственную опору. Они не могли ограничиваться поддержкой местных коммунистических групп, но был вынуждены активно формировать эти группы сами. Одновременно, советские власти старались достичь взаимопонимания с местными националистами, которых поначалу казалось возможным привлечь на свою сторону.

[1]Состав 25-й армии, на основании советских публикаций 1960-х гг., см.: van Ree E. Socialism in one zone. Stalin's policy in Korea, 1945-1947. Oxford-New York-Munich, "Berg", 1989.
[ii] Автору довелось встречаться с Н.Г.Лебедевым в 1989 и 1990 году. Во время этих бесед я был поражен тем, что несмотря на крайнюю старость, Н.Г.Лебедев сохранил блестящую память и острый, несколько иронический ум, который резко контрастировал с его крайней физической дряхлостью.
[iii] Данные о биографии Т.Ф.Штыкова содержатся, в частности, в составленной ЦК КПСС справке: Российский Центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), фонд 644, опись 2, дело 55, лист 117.
[iv] Впоследствии Т.Ф.Штыков был назначен послом в КНДР. В ноября 1950 г. он был снят с должности и отозван в Москву. На него была возложена ответственность за военную катастрофу сентября-октября 1950 г. Решением Политбюро от 3 февраля 1951 г. он был понижен в воинском звании до генерал-лейтенанта и направлен на второстепенный пост заместителя председателя Калужского облисполкома. Впоследствии Т.Ф.Штыков недолгое время был советским послом в Венгрии. Умер он в 1964 г.
[v] Письмо секретарю ЦК М.А.Суслову. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 1440, лист 9.
[vi] Показательна в этом отношении судьба Петра Цоя (Чхве Пхё Дока), который был в 1937 году офицером-танкистом, одним из многих корейцев - кадровых офицеров Красной Армии. Он был арестован и в течение примерно 11 месяцев его допрашивали, время от времени, по обычаю тех лет, избивая и требуя признаться в шпионаже в пользу Японии. Однако П.Цой, несмотря на все издевательства, не оговорил себя. После падения Ежова было прислано распоряжение об освобождении всех арестованных офицеров, которые так и не признались в своих "преступлениях".
П.Цой подпал под действие этого решения, был освобожден, прошёл всю войну и впоследствии некоторое время пробыл в КНДР: сначала - в качестве советского военного советника, а потом - как один из высших военных руководителей КНА.

[vii] И.М.Чистяков. Боевой путь 25-й армии.//Освобождение Кореи. М., "Наука", 1976. С.44.
[viii] И.М.Чистяков. Боевой путь 25-й армии.//Освобождение Кореи. М., "Наука", 1976. С.51.
[ix] Примером недоброжелательного источника являются рассекреченные и опубликованные сообщения американской военной разведки (North Korea Today, for American Eyes Only (G-2, American Army Forces in Korea, August,1947) - "An Anthology of Selected Pieces from the Declassified File of Secret U.S. Materials jn Korea before and during the Korean War". Seoul, National Unification Board, 1981. P.31). Однако об инцидентах такого рода пишет, например, и Брюс Камингс, который в целом оценивает советскую политику в Корее настолько доброжелательно, что его впору назвать антиамерикански настроенным историком (см.: Cumings B. The Origins of the Korean War. Princeton, Princeton University Press, 1981, P.388
Другим свидетельством такого же рода является замечание Анны Стронг, которую цитирует Эрик ван Ри (van Ree E. Socialism in one zone. Stalin's policy in Korea, 1945-1947. Oxford-New York-Munich, "Berg", 1989. P.85 footnote). Едва ли эта левая журналистка позволила бы себе критические замечания о поведении советских войск, не имея на то самых серьезных оснований.

[x] Более откровенные советские военные и политики говорили о "советизации освобожденных территорий". Впрочем, в послевоенный период этот термин уже практически не применялся, он принадлежит к 1930-м годам. Термин "коммунизация" -- чисто западный.
[xi] Мельком об этих проблемах упоминает Н.Г.Лебедев в книге, вышедшей в 1965 г., то есть во времена, когда откровенные замечания на эту тему отнюдь не приветствовались. Рассказывая о событиях 1945 г., он говорит: "Кое-где выдвигались требования о введении в Корее советских порядков и другие левацкие лозунги" (Лебедев Н.Г. Заря свободы над Кореей.//Во имя дружбы с народом Кореи. М.,1965. С.41).




Главным и общепризнанным лидером националистов на Севере в 1945 г. был Чо Ман Сик, которого в то время часто называли "корейским Ганди". Чо Ман Сик родился в 1882 г., в детстве получил традиционное конфуцианское образование, но позднее перешёл в христианство. Он закончил юридический факультет японского Университета Мэйдзи, в Пхеньяне же он работал директором школы и активно участвовал в националистическом движении, решительно выступая за ненасильственное сопротивление колонизаторам. В двадцатые годы Чо Ман Сик стоял у истоков движения за экономическое самоусиление, был руководителем ряда крупных националистических организаций. Особую известность он приобрел во время войны, когда японские власти попытались заставить корейцев сменить свои традиционные фамилии на японские. Чо Ман Сик демонстративно отказался это сделать.[1]

В момент, когда стало известно о капитуляции Японии, Чо Ман Сик находился вне Пхеньяна, но получив это известие, он тут же прибыл в город и днем 17 августа сформировал там орган местного самоуправления, который стал называться Южнопхенанским комитетом по подготовке независимости. Произошло это с молчаливого согласия японской администрации. Японцы понимали неизбежность ухода из Кореи и стремились обеспечить максимально возможную стабильность на те несколько дней, которые должна была занять эвакуация. В составе Комитета была 9 отделов (общий, охраны общественного порядка, пропаганды, просвещения, экономики, финансов, повседневной жизни, местного управления и иностранных дел). Кроме самого Чо Ман Сика, в Комитет поначалу входило двадцать человек, в большинстве своём представлявших различные националистические организации. Только трое его членов были коммунистами: Ли Чу Ён (зав. общим отделом), Хан Чэ Док (зав. отделом пропаганды) и Ким Кван Чжин (без конкретного поручения).[ii] В то же время за бортом этого административного органа казались наиболее влиятельные деятели северокорейского коммунистического подполья того времени: Хён Чун Хёк, Ким Ён Бом и Пак Чон Э. Как отмечает Э. ван Ри, это слабое, по сравнению с Сеулом, представительство коммунистов в самодеятельных органах местного самоуправления в целом отражало реальную особенность политической ситуации в Пхеньяне: заметно большее, чем в Сеуле, влияние правых сил.[iii] В свете последующих событий это может показаться парадоксальным, но Пхеньян в августе 1945 г. был оплотом правых, в то время как в Сеуле коммунисты тогда были если не ведущей, то очень заметной политической силой.

Пхеньянский комитет не был уникальным явлением: в течение второй декады августа подобные органы корейского самоуправления возникать повсеместно, как на Севере, так и на Юге Кореи. Иногда это происходило под контролем, а то и по прямой инициативе советских военных (в Наджине, Унги, Чхонджу и иных портах восточного побережья), чаще - совершенно самостоятельно, в условиях образовавшегося после ухода японцев вакуума власти, а временами - даже параллельно с ещё продолжавшей функционировать колониальной администрацией. Вне зависимости от конкретных обстоятельств своего возникновения, эти комитеты появлялись достаточно спонтанно и пользовались широкой народной поддержкой. Во главе их обычно становились авторитетные деятели националистического движения, но и влияние коммунистов там было, особенно на Юге, достаточно заметным. На первых порах эти органы местного самоуправления носили самые разные названия: "комитеты по подготовке к восстановлению государственности", "комитеты обеспечения порядка", "национальные административные комитеты" и.т.д. Однако вскоре, с сентября, за ними окончательно закрепилось наименование "народные политические комитеты". В южнокорейской историографии принято считать, что это название было введено в обиход советским властями.[iv] Видимо, так оно и было, очень уж слово "народный" было популярно в советском политическом лексиконе тех лет ("народная демократия", "народная армия" и т.п.), но нельзя полностью исключить и того, что первым этот термин употребил кто-то из корейских коммунистов, а уж потом понравившееся название закрепили за всеми вновь образующимися органами самоуправления. С октября 1945 г. народные политические комитеты стали именоваться просто "народными комитетами".[v]

Как только 26 августа в Пхеньян, ставший временной столицей Северной Кореи, прибыл штаб 25-й армии, депутация Южнопхенанского комитета по подготовке независимости встретилась с советским командованием. Сначала члены Комитета попытались установить контакт с самим И.М. Чистяковым, но тот от обстоятельной беседы уклонился. Как сам он написал в своих воспоминаниях: "После короткого разговора я понял, что проблем тут так много, и они так сложны, что без товарищей из Военного Совета нам...не обойтись". [vi] Скорее всего, профессиональный военный И.М.Чистяков решил не связываться с чисто политическими делами, которые по тем суровым временам могли казаться и достаточно небезопасными. Поэтому он перепоручил контакты с северокорейцами своему комиссару Н.Г.Лебедеву. На встрече, состоявшейся 28 или 29 августа, произошла беседа члена Военного Совета 25-й армии Н. Г.Лебедева с представителями Комитета по подготовке независимости, носившая ознакомительный характер.[vii] На ней руководители Комитета обратились к советскому командованию с просьбами о помощи в решении текущих дел, состоялось взаимное знакомство.

В ряде западных и южнокорейских работ содержится иная версия того, что произошло тогда: утверждается, что на встрече присутствовал генерал И.М. Чистяков, который потребовал изменить состав Комитета и ввести в него коммунистов.[viii] Судя по всему, здесь существуют определённые неточности. С большой долей уверенности можно утверждать, что И. М.Чистяков вовсе не участвовал во встрече 29 (28?) августа. Об этом вполне определённо говорил и он сам (в своих мемуарах), и Лебедев (в беседах со мной). Оснований не верить им в данном случае нет никаких: они могли бы умолчать о том, что произошло на встрече, но не самом участии в ней Чистякова. Сомнительно и предположение Э. ван Ри о том, что в действительности заявление И.М.Чистякова о необходимости введения в состав Комитета коммунистов могло быть сделано им во время его первой встречи с членами Комитета [ix], ибо к тому времени у И.М.Чистякова совсем не было никакой информации о том, что происходит в стране, да, вдобавок, надо учесть и его откровенное нежелание "лезть в политику", которое достаточно хорошо чувствуется даже в мемуарах. Скорее всего, заявление с требованием преобразовать Комитет по подготовке к восстановлению государства в Народный комитет и провести в связи с этим изменения в его составе было сделано от имени советского командования (очень возможно, что даже от имени И.М.Чистякова), но не лично им, а кем-то другим, вероятнее всего - Н.Г.Лебедевым. Не исключено также, что это требование было высказано не во время встречи 29 августа, а несколько позднее, в первых числах сентября. Косвенным подтверждением последнего предположения служит то обстоятельство, что ни Н.Г.Лебедев, ни И.М.Чистяков, говоря о встрече 29 (28?) августа, не упомянули преобразование комитета среди обсуждавшихся на ней вопросов.

В то же время первая встреча с членами Комитета дала Лебедеву возможность поближе приглядеться к ним. Чо Ман Сик произвел на Н.Г.Лебедева особо неприятное впечатление. Это отношение чувствуется и в его докладе И.М.Чистякову, который впоследствии тот сам привел в своих воспоминаниях, чувствовал его и автор этих строк во время своих бесед с Н.Г.Лебедевым. Вот как, например, передает И.М.Чистяков слова Н.Г.Лебедева о поведении Чо Ман Сика: "Во время беседы Чо Ман Сик сидел в кресле неподвижно, с закрытыми глазами. Можно было подумать, что он спит. Лишь изредка, молча, еле заметно Чо Ман Сик кивал головой в знак согласия или качал головой, возражая. Вел он себя как старший по возрасту среди присутствовавших, видимо, полагая, что чем меньше будет говорить, тем выше будет его авторитет".[x] Поведение Чо Ман Сика было вполне понятно и обычно для любого высокопоставленного пожилого корейца, будучи главой делегации и, до некоторой степени, всей местной администрации, он, в соответствии с вековыми корейскими стереотипами, мог и даже должен был вести себя только так. Однако подобное поведение не могло вызвать симпатий у советских офицеров, привыкших к иному стилю отношений.

Тем не менее, на первых порах советская администрация не оставляла надежды привлечь на свою сторону Чо Ман Сика, который, как было ясно всем, являлся на тот момент самой популярной политической фигурой в Пхеньяне. Осенью 1945 г. советские офицеры неоднократно встречались с лидером северокорейских националистов и пытались уговорить его встать во главе формирующейся северокорейской администрации, но все эти переговоры шли очень трудно.[xi] Человек весьма правых взглядов, с неприязнью относившийся к коммунистам, Чо Ман Сик если и был согласен сотрудничать с советскими властями, то только на своих, довольно жестких, условиях, которые предусматривали, в первую очередь, сохранение за ним немалой автономии. Тем не менее, именно Чо Ман Сик был поставлен во главе "Административного бюро 5 провинций" - временного органа самоуправления на территории Северной Кореи, об организации которого было объявлено 8 октября 1945 г. на организованной советскими властями встрече представителей народных комитетов 5 провинций Северной Кореи. Создание этого органа было примечательно еще и потому, что оно являлось первой советской попыткой сформировать своего рода северокорейское "протоправительство".

Предпринимавшиеся на первых порах попытки привести к власти в Пхеньяне человека, не слишком тесно связанного с коммунистическим движением, имели под собой определённые основания как доктринального, так и практического характера. Во-первых, развертывающиеся тогда на Севере процессы рассматривались как "народно-демократическая", а не "социалистическая" революция. Считалось, что она должна была решать лишь национальные и общедемократические задачи, и таким образом создать условия для перехода к собственно социалистическим преобразованиям. Поэтому во главе режима на данном этапе было предпочтительнее иметь деятеля националистического направления, хотя и "прогрессивного".[xii] Во-вторых, советскому командованию приходилось учитывать, что влияние коммунистов, особенно на Севере, было невелико. Поэтому представлялось весьма желательным опереться на авторитет Чо Ман Сика и других известных националистических лидеров и попытаться работать с ними. Поэтому в Северной Корее, как и в некоторых странах Восточной Европы, советские власти взяли курс на создание коалиционного режима, в котором коммунисты играли бы заметную роль, но все равно действовали бы в тесном сотрудничестве с "прогрессивными" националистами. Такой режим мог стать переходом к чисто коммунистическому режиму (именно в таком качестве он, скорее всего, и мыслился), однако этот переход мог занять не один год.

Одновременно с попытками создать какие-то зачатки новой, просоветски ориентированной местной власти, советское военное командование занялось и организацией собственного аппарата управления. На первых порах представителями советского командования на местах были военные коменданты, но они в своём подавляющем большинстве были кадровыми офицерами и ни по своему опыту, ни по подготовке никак не подходили для решения многочисленных и весьма сложных политических и хозяйственных задач. Поэтому в начале октября была создана Советская Гражданская Администрация, которая взяла на себя все текущее управление хозяйственной и политической жизнью Северной Кореи. Официально Советская Гражданская Администрация, которую мы далее будем сокращённо именовать СГА, была создана 3 октября 1945 г.[xiii] Ее руководителем был назначен А.А.Романенко, но вся ее деятельность протекала под постоянным личным контролем Т. Ф.Штыкова. Несмотря на свое название, Советская Гражданская Администрация была чисто военной организацией, все ее сотрудники были кадровыми офицерами Советской Армии. В тех случаях, когда СГА требовались специалисты (например, переводчики с корейского), их находили в СССР, потом призывали в армию, и уже только после этого, в качестве военнослужащих, отправляли в Северную Корею.

15 ноября в СГА были созданы 10 департаментов, которые должны были взять на себя руководство различными сферами жизни Северной Кореи и играть роль квази-министерств. Это были департаменты промышленности, транспорта, связи, финансов, земли и леса, торговли и заготовок, здравоохранения, просвещения, юстиции и полиции, просвещения. Как пишет в своих воспоминаниях Б.В.Щетинин, сам активно участвовавший в создании СГА, количество служащих в каждом департаменте колебалось от 7 до 50. Это были почти исключительно корейцы, хотя в особых случаях допускалось и использование старых специалистов-японцев. Разумеется, отбор на службу проводили советские офицеры, которые исходили в первую очередь из того, казался ли кандидат им "прогрессивно и демократически настроенным" или нет.[xiv] Важно, что, по словам Б.В.Щетинина, "департаменты были наделены правами издавать приказы и распоряжения, обязательные для всех провинциальных народных комитетов".[xv] Таким образом, органы местной самодеятельной администрации оказались в прямом директивном подчинении у советских оккупационных властей, стали как бы их представителями на местах.

Однако советское командование довольно быстро убедилось, что блок с местными националистами создать не удается. Чо Ман Сик пытался использовать своё положение для того, чтобы проводить свою линию, которая все чаще и чаще противоречила планам советских властей. В обстановке нарастающих противоречий советским властям пришлось заняться поиском новых политических комбинаций. Впрочем, к концу сентября 1945 года положение на северокорейской политической сцене существенно изменилось: на ней появились новые силы. С конца августа в Пхеньян из-за границы стали приезжать советские корейцы и жившие в эмиграции корейские коммунисты.

С начала осени 1945 г. военкоматы в советской Средней Азии стали мобилизовывать советских корейцев (главным образом тех, кто занимал более или менее заметное положение, имел неплохое образование и считался "политически грамотным") и отправлять их в Пхеньян, в распоряжение штаба 25-й армии. Кроме этого, военные приступили к поискам тех советских корейцев, которые в то время уже служили в Советской Армии. Они также отправлялись в Пхеньян. Первая группа советских корейцев прибыла туда в начале сентября 1945 г. В условиях, когда подавляющее большинство советских офицеров не имело никаких представлений о Корее, эти люди оказывались консультантами, от которых порою зависело принятие важнейших решений.[xvi] За первой группой последовали другие и к концу 1945 г. в Северной Корее находилось по меньшей мере несколько десятков советских корейцев. К моменту провозглашения КНДР их уже было уже нескольких сотен.

Одновременно с советскими корейцами в Пхеньян осенью 1945 г. стали возвращаться из эмиграции и тюрем корейские коммунисты. Как уже говорилось, коммунистическое движение в Корее было слабым, основную деятельность корейские коммунисты вели в эмиграции. После роспуска Компартии Кореи в 1925 г. и почти поголовного уничтожения корейской секции Коминтерна в годы сталинских репрессий связь между различными группами корейских коммунистов была окончательно нарушена. К 1945 г. в корейском коммунистическом движении существовало три группировки, которые были почти не связаны друг с другом - яньаньская, маньчжурская (или партизанская) и внутренняя.

Во внутреннюю группировку входили те корейские коммунисты, которые не покинули страну и в тяжелейших условиях японского гнета и полицейских преследований продолжали подпольную деятельность в самой Корее (главным образом, в Сеуле и южных районах страны). Сразу же после Освобождения, в конце августа 1945 г., представители разрозненных коммунистических организаций собрались в Сеуле и объявили о воссоздании Компартии Кореи. Во главе партии встал ветеран коммунистического движения Пак Хон Ен.

Другой группировкой корейских коммунистов была так называемая "яньаньская фракция", состоящая из тех корейских коммунистов, которые находились в эмиграции в Китае, но, в отличие от Ким Ир Сена и его людей, не принимали участия в партизанской войне в Манчжурии (хотя многие из них и служили в частях Китайской Красной Армии и даже занимали там заметные посты). Поскольку с 1935 г. штаб-квартирой китайских коммунистов была Яньань, то большинство эмигрировавших в Китай в 20-30-х корейских коммунистов-интеллектуалов в конце концов оказалось там, что и определило название их фракции. Руководителем яньаньцев считался Ким Ду Бон, однако в действительности этот крупный учёный-лингвист, кажется, был почти символической фигурой и реальной практической политикой и администрированием практически не занимался. В Пхеньян Ким Ду Бон и другие руководители "Лиги независимости" прибыли в декабре 1945 г.[xvii]

Третьей группировкой корейских коммунистов была так называемая "маньчжурская" или "партизанская" фракция, во главе которой стоял Ким Ир Сен. О его биографии до 1945 г. мы говорим в другом месте, а здесь стоит лишь упомянуть, что Ким Ир Сен, в прошлом -- заметный командир действовавших в Манчжурии антияпонских коммунистических сил, провел 1941-1945 г. в СССР, где он был капитаном Советской Армии. Вместе со своими бывшими партизанами, которые тоже служили в советских вооруженных силах, Ким Ир Сен прибыл во Владивосток, а оттуда на пароходе "Пугачёв" добрался до Вонсана. В Пхеньян Ким Ир Сен приехал в конце сентября 1945 г. и, надо признать, его появление там оказалось весьма кстати.[xviii]

К этому времени советским властям стало ясно, что попытки наладить сотрудничество с местными националистами и лично с Чо Ман Сиком не приводят к успеху и необходимо искать другую фигуру, на которую можно было бы опереться в проведении своей политики на Севере Корейского полуострова. Не исключено, что на первых порах такая фигура мыслилась как своего рода "дополнение" к Чо Ман Сику, который все равно считался бы формальным руководителем Северной Кореи. Наиболее очевидной кандидатурой мог бы показаться Пак Хон Ен, лидер Коммунистической Партии Кореи, но с точки зрения советских военных у него было несколько серьезных недостатков. Находившийся в Сеуле Пак Хон Ён был, во-первых, недостаточно хорошо известен советскому руководству, во-вторых, казался слишком ненадёжным из-за своих сравнительно слабых связей с СССР, в-третьих, в прошлом (в начале 1930-х гг.) он был связан с Коминтерном, что могло не понравиться Сталину и его окружению, недолюбливавшему бывших коминтерновцев. О каком-либо кандидате из числа собственно советских корейцев, которые в подавляющем большинстве впервые прибыли в Корею и были совершенно неизвестны там, не могло быть и речи. Таким образом, появление молодого и энергичного капитана Советской Армии Ким Ир Сена, в прошлом - довольно известного командира маньчжурских партизан, а ныне - помощника коменданта города Пхеньяна, действительно пришлось весьма кстати. Выбор пал на него, и после серии консультаций с Москвой принято решение о всяческой поддержке Ким Ир Сена как будущего лидера Северной Кореи.[xix]

Первым известным нам событием, которое могло указывать на начинающееся выдвижение Ким Ир Сена стала встреча Чо Ман Сика, Ким Ир Сена и Г.К.Меклера (в то время - подполковника, начальника 7-го отдела политотдела 25-й армии), состоявшаяся вечером 30 сентября в пхеньянском "заведении" "Хвабан", типичном для Дальнего Востока "веселом доме", который представлял из себя гибрид ресторана, увеселительного заведения и борделя высшего класса. Сам факт организации важной политической встречи в подобном месте может вызвать у западного читателя некоторое удивление, но в действительности в этом-то как раз нет ничего странного: именно в таких заведениях на Дальнем Востоке испокон веков и организовывались неофициальные встречи политиков и интеллигентов. Встреча, в которой в качестве переводчика участвовал также и майор М. Кан, была связана с предпринимавшимися в то время советским командованием попытками привести к власти на Севере Чо Ман Сика. Как вспоминает Г.К. Меклер: "Я главным образом просил Чо Ман Сика сотрудничать с советской администрацией, а он требовал помощи в "строительстве единого национального государства".[xx] Сам факт приглашения Ким Ир Сена на эту встречу показывал, что он начал привлекать все большее внимание советских военных властей.

В этой обстановке произошло первое публичное выступление будущего руководителя КНДР перед жителями Пхеньяна на митинге 14 октября в честь Советской Армии. Современная северокорейская казенная историография утверждает, разумеется, что сам этот митинг был созван в честь Ким Ир Сена. Влияние этих утверждений столь велико, что даже Г.К.Меклер и некоторые другие участники событий в своих воспоминаниях называют его именно "митингом в честь Ким Ир Сена".[xxi] Однако сообщения современных событию советских изданий и сделанные во время самого мероприятия фотографии не оставляют сомнений в том, какой характер носил митинг в действительности. По-видимому, то обстоятельство, что впоследствии митинг всегда называли именно "приветственным митингом в честь Ким Ир Сена" привело к определенной аберрации памяти у многих очевидцев. Тем не менее сам факт, что в качестве "представителя благодарного корейского народа" выступил именно Ким Ир Сен, говорит об очень многом.

Впоследствии официальная пропаганда утверждала, что в митинге участвовало 100 тыс. человек. Это, конечно, преувеличение, но не вызывает особых сомнений, что митинг был массовым, и что количество участников измерялось десятками тысяч. Открывший митинг И.М.Чистяков представил собравшимся Ким Ир Сена как "национального героя" и "знаменитого партизанского вождя".[xxii] Это, конечно, было некоторым преувеличением: многие из собравшихся о Ким Ир Сене до этого времени и не слышали, а для большинства он был полулегендарным героем, почти фольклорным персонажем. После этого Ким Ир Сен, одетый в позаимствованный специально для этого случая у М.Кана штатский костюм, но с орденом Красного Знамени на груди (впоследствии в Северной Корее все снимки этого выступления издавались в отретушированном виде, без иностранного ордена на груди Великого Вождя Корейского Народа) произнес речь в честь Советской Армии. Речь эта была написана в политотделе 25-й армии по-русски и переведена на корейский кем-то из советских офицеров-корейцев (возможно, Чон Тон Хёком). В силу этого в речи было много специфических оборотов, используемых в советских политических материалах на корейском языке, но мало знакомых или даже вовсе непонятных большинству слушающих пхеньянцев, на которых они производили странное впечатление.[xxiii] Одновременно с Ким Ир Сеном с речью на митинге выступил и Чо Ман Сик, который, будучи главой Временного Административного комитета 5 провинций, являлся формальным руководителем местной администрации. Следует обратить внимание и на то, что председателем митинга был новоизбранный руководитель Северокорейского бюро Компартии Кореи Ким Ён Бом.[xxiv] Это еще раз указывало на статус Ким Ир Сена как одного из трех высших лиц Северной Кореи, но еще даже не "первого среди равных" (таковым на тот момент, скорее всего, мог считаться Чо Ман Сик).

К моменту своего выступления на митинге Ким Ир Сен уже занимал один немаловажный пост, о чем, впрочем, собравшиеся в подавляющем большинстве ещё не знали. 13 октября в Пхеньяне было создано Северокорейское бюро Компартии Кореи, которое подчинялось располагавшемуся в Сеуле ЦК Компартии во главе с Пак Хон Ёном и должно было координировать деятельность коммунистов в районах, оказавшихся под советским контролем. Подчинённое положение бюро было подчеркнуто направленной после его создания в Сеул телеграммой, в которой выражалась "поддержка правильной линии т. Пак Хон Ёна". Официально о создании бюро было объявлено лишь через неделю, 20 октября. Причины этой задержки не ясны.

С совещанием 13 октября связана и другая загадка. Начиная с 1958 г. северокорейская историография стала утверждать, что совещание состоялось 10 октября. Впоследствии этот день стал одним из северокорейских официальных праздников. Не ясно, чем был вызван пересмотр даты.[xxv] Надо отметить и то, что в современной официальной северокорейской историографии (начиная с 1956 г.) умышленно искажается название этого важного органа, с создания которого там не без оснований начинают отсчет истории правящей Трудовой партии Кореи. Современные северокорейские историки называют его "Организационное бюро компартии Северной Кореи" (Пук чосон конъсанданъ чочжик вивонхве), вместо правильного "Северокорейское бюро компартии Кореи" (Чосон конъсанданъ пук чосон пунгук). Причина этого позднейшего переименования вполне понятны: таким образом затушевывается зависимость этого органа от сеульского ЦК Компартии Кореи, во главе которого тогда стоял Пак Хон Ён, впоследствии объявленный американским и японским шпионо и павший жертвой репрессий.

Председателем бюро избрали Ким Ён Бома, который ещё в 30-е гг. был направлен в Корею Коминтерном для нелегальной работы (разумеется, об этом назначении позднейшая северокорейская историография не упоминает, а представляет дело так, как будто Ким Ир Сен стал главой северокорейской партийной организации в момент ее создания). Честно говоря, не совсем понятно, чем объяснить такое возвышение Ким Ён Бома, человека, который по складу своего характера явно не подходил для подобной работы. По воспоминаниям дочери А.И.Хегая Майи Хегай, отношение к Ким Ён Бому в кругах корейской правящей элиты было в конце 40-х гг. откровенно ироническим, хотя и добродушным, да и сам он, любитель холодной лапши и старинной архитектуры, отнюдь не стремился к вершинам власти. Видимо, кратковременное возвышение Ким Ён Бома - человека милого, спокойного и отнюдь не склонного к участию в политических интригах - следует просто списать на ту неразбериху, что царила в те первые недели после Освобождения. Что же до будущего "Великого Вождя и Солнца Нации", то Ким Ир Сен сначала просто вошёл в состав бюро в качество одного из его членов, а через 2 месяца сменил Ким Ён Бома на посту председателя, став, таким образом, высшим руководителем северокорейских коммунистов. Формальное решение о назначении Ким Ир Сена руководителем северокорейского бюро было принято на проходившем 17-18 декабря 1945 г. Третьем расширенном пленуме Исполкома Северокорейского бюро Компартии Кореи, хотя, разумеется, фактически всё было решено в кабинетах советских политиков и генералов существенно раньше.[xxvi]

[1] Пак Чэ Чхан. Пхёнъан конгук чунби вивонхве кёльсон-гва Кодан Чо Ман Сик (Создание Южнопхёнъанского комитета по подготовке к восстановлению государства и Чо Ман Сик). - "Пукхан", 1985, #8. С.44.
[ii] Пукхан сасип нён (40 лет Северной Кореи). Сеул,"Ырю мунхва са", 1988. С.101.
Пак Чэ Чхан. Пхёнъан конгук чунби вивонхве кёльсонъ-гва Кодан Чо Ман Сик (Создание Южнопхёнъанского комитета по подготовке к восстановлению государства и Чо Ман Сик). - "Пукхан", 1985, #8. С.47.

[iii] van Ree E. Socialism in one zone. Stalin's policy in Korea,1945-1947. Oxford-New York-Munich, "Berg", 1989. P.87.
[iv] Пукхан сасип нён (40 лет Северной Кореи). Сеул,"Ырю мунхва са", 1988. С.36.
[v] Щетинин Б.В. Власть-народу.//Во имя дружбы с народом Кореи. М., 1965. С.121 сноска.
[vi] И.М.Чистяков. Боевой путь 25-й армии.//Освобождение Кореи. М., 1976. С.48.
[vii] Интервью с Н.Г.Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва
Н.Г. Лебедев - советский генерал, в 1945 г. - член Военного Совета 25-й армии, позднее - глава Советской Гражданской Администрации в Северной Корее.

И.М.Чистяков. Боевой путь 25-й армии.//Освобождение Кореи. М., 1976.

[viii] Scalapino R., Lee Chong-sik. Communism in Korea. Berkeley-Los Angelos-London, 1972. P.315.
Пукхан сасип нён (40 лет Северной Кореи). Сеул, "Ырю мунхва са", 1988.C.36.

[ix] an Ree E. Socialism in one zone. Stalin's policy in Korea, 1945-1947. Oxford-New York-Munich, "Berg", 1989. P.92.
[x] И.М.Чистяков. Боевой путь 25-й армии.//Освобождение Кореи. М., 1976. С.50.
[xi] Интервью с Ю Сон Чхолем, 18 января 1991 г., Ташкент.
Ю Сон Чхоль - в 1941-46 гг. сотрудник советской разведки, в 1948-1956 гг. - начальник оперативного управления Генштаба Корейской Народной Армии.

[xii] Эта трактовка событий 1945-1947 г. как антифеодальной, национально-освободительной, антиимпериалистической революции, которая впоследствии переросла в социалистическую получила большое распространение в советской историографии (см., например, отчасти посвящённую этому вопросу работу Ф.И.Шабшиной: Ф.И.Шабшина. Социалистическая Корея. М., 1963. С.70-71).
[xiii] Щетинин Б.В. Власть-народу.//Во имя дружбы с народом Кореи. М., 1965. C.125.
[xiv] Там же, с.126.
[xv] Там же, с.126.
[xvi] Интервью с Кан Сан Хо, 30 ноября 1989 г., Ленинград.
Кан Сан Хо - советский журналист и партийный работник, в 1945- 1959 гг. на работе в КНДР, занимал ряд постов: директор Высшей партийной школы, зам. министра внутренних дел и др.

[xvii] И.Кравцов. Агрессия американского империализма в Корее (1945-1951). М., 1951. C.56
[xviii] Интервью с Ю Сон Чхолем, 18 января 1991 г., Ташкент
[xix] В начале 1993 года появились сведения о том, что в сентябре 1945 г. Ким Ир Сен был доставлен в Москву, где встретился со Сталиным. Именно тогда, якобы, его кандидатура на пост будущего главы северокорейского государства и была утверждена. Источником этой версии служит рассказ И.И.Кобаненко, бывшего сотрудника ЦК КПСС, который во время войны был офицером в штабе маршала Василевского. Около 1992 г. он встретился с южнокорейским журналистами и рассказал о тайной встрече Сталина с Ким Ир Сеном, о которой он якобы знал как сотрудник штаба фронта: Мирок Чосон минчжучжуи инмин конъхвагук (ха). Сеул, "Чунъан ильбо са", 1993. С.202-206.
Не исключено, что встреча Ким Ир Сена со Сталиным в сентябре 1945 г. действительно имела место. Однако есть немалые основания для того, чтобы усомниться в правдивости этого рассказа. Большинство источников однозначно говорит о том, что процесс выбора кандидата на должность будущего главы северокорейского режима был хаотичным и спонтанным. О том, что решение о выдвижении Ким Ир Сена было спонтанным, автору этих строк говорили многие участники событий: генерал Н.Г. Лебедев, Ю Сон Чхоль (советский военный, который находился в 88- й бригаде и прибыл в Корею вместе с Ким Ир Сеном), Лобода (советский журналист, политработник и разведчик, связанный с 88-й бригадой), В.В. Ковыженко (офицер Политотдела 25-й армии). Об этом же, кстати, говорят и все другие данные, собранные в СССР той же самой корейской журналистской группой в СССР (См., например: Мирок Чосон минчжучжуи инмин конъхвагук. Сеул, "Чунъан ильбо са", 1992. Сс. 48-56, 65-72).

Информация И.И.Кобаненко выглядит малоправдоподобной и в свете общеполитической ситуации в Корее. Если мы предположим, что решение о выдвижении Ким Ир Сена было принято уже в сентябре, становятся труднообъяснимыми явные колебания советской политики в Корее в 1945 г. (в частности, избрание первым руководителем северокорейских коммунистов не Ким Ир Сена, а мало кому известного Ким Ён Бома). Вдобавок, слишком уж в разных "весовых категориях" находились Ким Ир Сен и Сталин осенью 1945 г. Наконец, нет никаких иных источников, которые подтверждали бы заявления И.И.Кобаненко, которые остаются изолированными.

Таким образом, версия о встрече Сталина и Ким Ир Сена не может не вызывать у автора этих строк серьезных сомнений. Однако, она не может быть и отвергнута без дополнительной проверки.

[xx] Ми рок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (Скрытая история КНДР). Сеул, "Чунан ильбо са", 1992. C.52-53.
[xxi] Там же, С.54, 88 и др.
[xxii] В некоторых южнокорейских работах утверждается, что от имени советского командования на митинге выступал Н.Г.Лебедев. Однако более надёжными представляются в этом отношении сообщения советских изданий того времени.
[xxiii] По воспоминаниям Пак Киль Рёна, автором перевода был известный поэт Чон Тон Хёк (Ми рок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (Скрытая история КНДР). C.88).
[xxiv] Интервью с Н.Г.Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва
[xxv] Изменения в официальной датировке совещания тщательно прослежены в статье Со Дон Мана: Со Дон Ман. 'Чосон конъсанданъ пук чосон пунгук' 10 воль 10 иль чхань соль чучжанъ-е тэхаё. "Ёкса пипхён", #30, 1995.
Со Дон Ман выдвинул предположение, что разнобой в датах вызван тем, что в действительности состоялось не одно, а несколько совещаний северокорейских коммунистов. Это предположение выглядит правдоподобным. Со Дон Ман также предполагает, что по каким-то причинам (возможно, из-за сопротивления представителей сеульского руководства) на встрече 10 октября предложение о создании бюро было отвергнуто, и Ким Ир Сену удалось провести его только 13 октября. После падения южнокорейской группировки в 1953-1956 гг. произошло возвращение к 10 октября, то есть дате первой (неудачной) попытки создать Оргбюро. С этим предположением Со Дон Мана согласиться труднее. В любом случае проверка обеих гипотез -- дела будущего.

[xxvi] П.Крайнов. Борьба корейского народа за независимость. М., 1948. C.70-71.
Интервью с Ф.И.Шабшиной, 23 января 1992 года, Москва.




О создании Компартии официально было объявлено уже после того, как 13 октября было опубликовано соответствующее распоряжение советских военных властей, разрешивших создание партий. Вслед за созданием Северокорейского бюро Компартии последовало возникновение и других партий. Так, 3 ноября 1945 г. Чо Ман Сик создал свою партию, получившую название Демократической. На первых порах Чо Ман Сик рассчитывал, по-видимому, превратить ее в реальную политическую организацию преимущественно националистического направления, но подобное развитие событий никак не входило в планы советской администрации. Под давлением военных властей которой первым заместителем председателя партии стал старый соратник Ким Ир Сена, участник партизанского движения в Манчжурии и офицер 88-й бригады Цой Ён Ген, который в свое время был учеником Чо Ман Сика. Главой секретариата Демократической партии стал другой коммунист-партизан Ким Чхэк. Таким образом, партия эта с момента своего возникновения оказалась под надёжным контролем.[1] Другой партией, возникшей в первые месяцы после Освобождения, стала партия Чхондогё-Чхонъуданъ (Партия молодых друзей небесного пути), которая объединила сторонников специфического корейского религиозного учения Чхондогё. Партия эта была создана 5 февраля 1946 г. с согласия советских военных властей.[ii]

Не следует считать, что утверждение новой власти на Севере шло гладко, хотя, по-видимому, с самого начала формирующийся режим пользовался поддержкой значительной части населения. Тем не менее, не обходилось и без кризисов. Наиболее серьёзным из них стали события в г.Синыйчжу на самой корейско-китайской границе, где 23 ноября произошли студенческие волнения под антикоммунистическими лозунгами, подавленные местными силами безопасности при участии советских войск.[iii] Несколько позже, в марте 1946 г., студенческие волнения произошли и в Хамхыне, крупном городе на северо-восточном побережье страны.

К началу 1946 г. Ким Ир Сен, ставший в декабре 1945 г. руководителем северокорейских коммунистов, возглавил и формирующийся государственный аппарат страны. Давно назревавший конфликт между советским командованием и националистическими группировками в народных комитетах разразился в самом начале 1946 г., когда в Корее стали известны результаты Московского совещания министров иностранных дел СССР, США и Англии. На этом совещании было, в частности, решено установить над Кореей совместный протекторат великих держав (сроком на пять лет). Это решение вызвало массовые протесты националистов и их сторонников как на Севере, так и на Юге страны. Националисты увидели в решении о протекторате попытку оттянуть предоставление стране независимости, заменить былое японское господство новым, советско-американским. Примерно также восприняло это решение и большинство корейцев, так что демонстрации против протектората были невиданно многолюдными. На первых порах против протектората на Юге выступили даже коммунисты, но через несколько дней, получив новые распоряжения из Москвы, они совершили поворот на 180 градусов.

В Пхеньяне решение о протекторате привело к своего рода правительственному кризису и к окончательному разрыву между советской администрацией и националистами. Когда в начале января советское командование обратилось к Административному Комитету 5 провинций с требованием выразить поддержку решениям Московского совещания, входившие в состав комитета националисты наотрез отказались это сделать. Чо Ман Сик, который был председателем комитета, в знак протеста против решений Московского совещания о протекторате подал в отставку, вслед за ним так же поступили и почти все другие члены комитета, стоявшие на националистических позициях. Через несколько дней (если не часов) Чо Ман Сик был арестован.[iv] Созданная им правонационалистическая Демократическая партия потеряла какое-либо самостоятельное значение после того, как в феврале 1946 г. вместо Чо Ман Сика (обвинённого не только в "связях с южнокорейскими реакционерами", но и в "тайном сотрудничестве с японцами") под советским давлением ее председателем стал Цой Ён Ген, в прошлом -- маньчжурский партизан и близкий друг Ким Ир Сена, который, как мы помним, был введен в состав руководства партии именно с целью контроля над Чо Ман Сиком.[v] Таким образом, произошёл окончательный разрыв между коммунистами и советским командованием -- с одной стороны и националистами -- с другой.

Надо сказать, что ушедшие в нелегальную оппозицию правые националисты не смирились с происходящим на Севере и попытались организовать сопротивление советским властям и формирующемуся под их покровительством коммунистическому режиму. Активную поддержку им оказывали и их единомышленники с Юга. Опубликованные в последнее время в Южной Корее материалы показывают, что именно им принадлежит сомнительное первенство в деле развязывания террористических операций. Уже в феврале 1946 г. руководство только что сформированного в Сеуле при Временном правительстве Корейской Республики (официально не признававшееся право-националистическое правительство в изгнании, которое осенью 1945 г. вернулось в Корею) Отдела политической разведки отправило на Север группу своих агентов с целью организации убийства ряда крупнейших руководителей северокорейского режима во главе с Ким Ир Сеном. Покушения на всех этих деятелей действительно произошли весной 1946 г., но ни одно из них не увенчалось успехом. В частности, попытка убить Ким Ир Сена 1 марта 1946 г. во время его выступления на митинге была сорвана благодаря мужеству и находчивости советского офицера Я.Т.Новиченко, которому удалось схватить брошенную южнокорейским агентом в Ким Ир Сена гранату.[vi] Весной того же года засланные с Юга террористы организовали ряд атак на других северокорейских руководителей.[vii]

Советские документы говорят о появлении в разных частях страны листовок, отдельных акциях неповиновения. В целом, однако, новый режим (вопреки утверждениях южнокорейских пропагандистов) не встретился с серьезным сопротивлением. Большинство жителей Северной Кореи если и не стали его сторонниками, то, по крайней мере, не были готовы активно выступать против него. Это становится особенно очевидным, если сравнить положение на Севере с ситуацией на Юге, где левая оппозиция уже к концу 1946 г. развернула настоящую гражданскую войну против местных властей. В акциях протеста на Юге участвовали сотни тысяч, если не миллионы корейцев, а многие тысячи уходили в горы и вступали в партизанские отряды коммунистов. Ничего подобного на Севере не происходило. Было бы упрощением списывать это только на эффективность северокорейского репрессивного аппарата (и Юг в те времена был далеко не образцом демократии, а тамошняя полиция едва ли отличалась особой гуманностью). Скорее всего, популярность северокорейского режима была реальной. Он казался (а на том этапе и действительно был) гораздо более эффективным и гораздо менее коррумпированным, чем его соперник в Сеуле. Земельная реформа, новое законодательство (очень демократическое на бумаге), немалые усилия по развитию национальной культуры и образования -- все это заставляло корейцев верить в то, что новые люди в Пхеньяне действительно стремятся улучшить жизнь большинства народа. Вдобавок, политическую напряженность снимало и то, что недовольные всегда могли "проголосовать ногами", перейдя через 38-ю параллель на Юг.

Отставка Чо Ман Сика и националистических лидеров привела к распаду "Административного бюро 5 провинций", однако советские власти не оставляли попыток создать в Северной Корее протоправительство. На месте Административного бюро 5 провинций в феврале 1946 г. был создан Временный народный комитет Северной Кореи, главой которого был назначен Ким Ир Сен. Из 17 членов комитета 12 были членами Компартии Кореи, а двое представляли Демократическую партию, которая после устранения Чо Ман Сика перестала быть самостоятельной политической организацией и превратилась в марионеточную псевдопартию. В состав Временного народного комитета входило 10 департаментов и 3 бюро, которые выполняли функции министерств и были созданы на базе соответствующих департаментов СГА.

После создания этого комитета руководство СГА заявило, что в целом оно выполнило свою задачу и что отныне власть в стране переходит в руки местных административных органов, а соответствующие учреждения СГА берут на себя по преимуществу консультативные функции. Объявлялось, что под контроль Временного народного комитета передаются департаменты СГА, суд и прокуратура.[ix] Заявление это во многом носило пропагандистский характер и не совсем соответствовало истине: фактический контроль над принятием текущих решений ещё некоторое время оставался в руках СГА (в частности, именно советскими властями была подготовлена и весной 1946 г. успешно проведена радикальная аграрная реформа). В то же самое время бесспорно, что и молодой северокорейский государственный аппарат с этого времени постепенно начинал играть возрастающую роль в жизни страны.

Весной 1946 г. была создана Компартия Северной Кореи, которая превратилась в самостоятельную организацию, независимую от сеульского ЦК. Это обеспечивало пхеньянскому руководству большую свободу рук, а советским властям -- лучший контроль над происходящим. Бывшее Северокорейское бюро Компартии Кореи стало ЦК Компартии Северной Кореи. Судя по всему, переход от Бюро к Компартии происходил постепенно, а не был результатом какого-то одного решения. В некоторых южнокорейских работах, в частности, говорится, что решение о создании самостоятельной Компартии было принято уже в декабре 1945 г. Однако это не так, ибо, как отметил Ким Чхан Сун, вплоть до 29 января 1946 г. северокорейская официальная печать употребляла только термин "Северокорейское бюро", потом некоторое время использовалась нейтрально-расплывчатая формула "коммунистические организации северной части [страны]", и лишь с 17 апреля в ней появился термин "Компартия Северной Кореи".[x] Скорее всего, создание независимой Компартии произошло не одномоментно, а представляло из себя довольно растянутый во времени процесс. Косвенные доказательства в пользу этого предположения можно найти в советском документе от 20 мая 1946 г., в котором говорится: "Коммунистическая партия... составляет часть компартии Кореи, однако в настоящее время, в связи с разделом Кореи на советскую и американскую зоны оккупации является КАК-БЫ (выделено мной -- А.Л.) самостоятельной политической партией в Северной Корее".[xi] Ясно, что и для автора документа – офицера 25-й армии, и, следовательно, весьма информированного человека – статус компартии Севера на тот момент казался неясным.

Вернувшиеся из Китая коммунисты из яньаньской группировки, во главе которых стоял Ким Ду Бон, в своём большинстве не вступили в Компартию Северной Кореи, а на базе созданной ещё в Яньани "Лиги Независимости" образовали 16 февраля 1946 г. собственную Новую Народную Партию. По своей программе эта партия была довольна близка к коммунистам, хотя по сравнению с ними была несколько более умеренна во многих вопросах, что, как отмечают южнокорейские исследователи, способствовало ее авторитету среди относительно зажиточных слоев, в том числе и среди интеллигенции.[xii] Появившиеся в последнее время сведения заставляют предполагать, что само создание этой партии с менее радикальной, чем у коммунистов, программой было задумано советскими властями. Партия эта должна была стать противовесом Демократической партии, которая к тому времени уже была по сути разгромлена, но все равно еще воспринималась как потенциальная угроза. Считалось, что Новая Народная партия может привлечь к себе крестьянство, мелкую буржуазию, интеллигенцию, и таким образом отвлечь их от Демократической партии и, говоря шире, правых националистов в целом.[xiii]

Как известно, доктрина «народно-демократической революции», которой руководствовались советские военные администраторы и местные коммунисты, требовала объединения всех легальных политических организаций в единый блок, который бы признавал «направляющую и руководящую роль» коммунистической партии. Подобные блоки под разными названиями были созданы во всех странах, оказавшихся после окончания войны под советской оккупацией. Не стала исключением и Северная Корея. 22 июля 1946 г. в Пхеньяне был основан Единый Демократический Национальный Фронт, объединивший все партии страны на платформе признания руководящей роли коммунистов. После создания Единого фронта все существующие в стране партии оказались под жёстким формальным контролем коммунистического руководства (а, фактически, также и советских властей).

Почти сразу же после этого произошло и объединение Новой Народной и Коммунистической партий. К сожалению, мы сейчас мало знаем о тех действиях, которые предпринимались советской администрацией, чтобы ускорить объединение партий, хотя эти действия, бесспорно, оказали на развитие ситуации решающее влияние. Весьма вероятно, что распоряжение о слиянии партий было получено Ким Ир Сеном от советских властей во время его тайной поездки в Москву и переговоров со Сталиным в июле 1946 г., но утверждать это со всей определённостью сложно: документы об этом важнейшем визите пока недоступны. В любом случае, нет сомнений в том, что вопрос о слиянии партий (от кого бы ни исходила инициатива), в Москве обсуждался всерьез.[xiv]

Формально дела обстояли следующим образом: 23 июля 1946 г., через день после создания Единого Демократического фронта, состоялось заседание бюро Центрального комитета Новой Народной партии. На нем заместитель председателя партии Чхве Чхан-ик официально внес предложение об объединении партий. Как и следовало ожидать, Центральный Комитет послушно проголосовал за это предложение. После этого Ким Ду Бон обратился к Ким Ир Сену с письмом, в котором содержалось официальное предложение об объединении обеих партий. 24 июля в 8:30 утра собрался пленум ЦК Компартии, который, конечно, без особых дебатов принял соответствующее решение. Всего лишь через час, в 9:30, Ким Ир Сен официально выразил своё согласие. 27 июля состоялась встреча представителей ЦК обеих партий, а 28 -- заседание специально созданной комиссии по объединению. Наконец, 29 июля 1946 г. на совместном пленуме ЦК Новой народной партии и Компартии Северной Кореи было официально объявлено об их объединении и принято соответствующее заявление. В течение следующего месяца было проведено слияние провинциальных, уездных, городских парторганизаций.[xv]

В целом создание единой левой партии было вполне стандартным политическим ходом, к которому левые силы и советская администрация прибегали после войны практически повсеместно. Единые партии были созданы в Польше, Венгрии, Чехословакии, Румынии, Болгарии, то есть во всех странах «народной демократии». Единственным исключением была Албания, где сливаться коммунистам было не с кем (за отсутствием иных левых партий), однако и там Коммунистическая партия сменила свое название на более нейтральное – «Партия Труда». Однако всюду слияния партий произошли только в 1948 году. Исключением были две «разделенные» страны – Восточная Германия и Северная Корея, где слияние левых партий произошло полутора-двумя годами раньше, в 1946 г.

28-30 августа 1946 г. в Пхеньяне прошел первый съезд объединённой партии, которая получила название Трудовая партия Северной Кореи (ТПСК). В момент создания партия насчитывала около 170 тысяч членов (134 тысячи из в Компартии и 35 тысяч – из Новой Народной Партии).[xvi] Почетным председателем Первого съезда был избран Сталин. На съезде состоялись выборы ЦК и руководящих органов новой партии. Первым председателем ЦК ТПСК стал, однако, не Ким Ир Сен, как можно было бы ожидать, а бывший лидер Новой Народной партии Ким Ду Бон.[xvii] Ким Ир Сен, потеряв (временно) высший партийный пост, остался, однако, главой исполнительной власти - Временного Народного Комитета Северной Кореи. Можно предположить, что назначение Ким Ду Бона председателем ТПСК было сделано, чтобы успокоить яньаньцев и подчеркнуть их равенство с представителями советской и партизанской группировок. Ким Ир Сен был избран его заместителем, но довольно быстро выяснилось, что реальный контроль над партийными делами находится в руках Ким Ир Сена и его ближайших помощников из числа маньчжурских партизан и советских корейцев (в первую очередь - А.И.Хегая, обладавшего большим опытом партийно-административной деятельности), в то время как сам Ким Ду Бон остается лишь символической фигурой.[xviii] Отчасти это может быть объяснено постоянной поддержкой Ким Ир Сена советским властями,[xix] а отчасти - и явным нежеланием самого Ким Ду Бона заниматься текущей административной деятельностью.

Несколько позже слияние левых партий произошло и на Юге, но вплоть до 1949 г. ТПК Северной и Южной Кореи оставались самостоятельными партиями, хотя и действовали в тесном контакте: нелегальные поездки лидера южнокорейских коммунистов Пак Хон Ёна в Пхеньян были частым явлением, первая из них состоялась, возможно, еще в октябре 1945 г.[xx], а в 1946-1948 гг. в связи с усилением антикоммунистической кампании на Юге большинство руководителей Трудовой Партии Южной Кореи перешло на Север. Впрочем, и Ким Ир Сен также поддерживал контакты не только с командованием 25-й армии. Летом 1946 г. состоялся секретный визит Ким Ир Сена и Пак Хон Ёна в Москву и их тайная встреча со Сталиным, на которой обсуждались перспективы политической ситуации в Корее (в частности, необходимость формального объединения Коммунистической и Новой Народной партий).[xxi]

С лета 1946 г., когда стало ясно, что принятый на Московском Совещании план установления над Кореей совместной опеки и формирования единого общекорейского правительства окончательно сорвался, на Севере началось формирование независимого государства. Аналогичные процессы пошли и на Юге, где пришедшая к власти при прямой поддержке американский оккупационных властей группировка Ли Сын Мана также стала проводить линию на создание "своего" государства в южной части полуострова. В то же самое время оба формирующихся режима не признали друг друга и выдвинули претензии на право считаться единственным законным правительством на всей территории Корейского полуострова.

Сущность политики, которая проводилась Советской Гражданской Администрацией в Корее - иногда прямо, а иногда - через полностью контролировавшуюся ею в то время систему народных комитетов, невозможно понять, если не обратиться к ряду постулатов советского официального марксизма тех лет и в первую очередь - к теории "народно-демократической революции". Происходившие в Корее события воспринимались именно как "народно-демократическая" революция, которая лишь потом должна будет перерасти в "социалистическую". Теория "народно-демократической революции" предусматривала, что вслед за созданием "народно-демократической власти" на основе единого фронта в стране должен быть проведен определённый набор общедемократических реформ: ликвидация помещичьего землевладения, частичная национализация промышленности и особенно банковско-кредитных учреждений, установление равноправия мужчин и женщин, провозглашение общедемократических свобод (впрочем, объявленные свободы по большей части оставались на бумаге или понимались как право народа действовать в поддержку нового режима, но никак не выступать против него). В то же время "народно-демократическая" революция не предусматривала чисто социалистических преобразований. Частная собственность на этом этапе могла сохраняться, о коллективизации сельского хозяйства не было и речи. В большинстве своих действий советская администрация следовала предписаниям теории народно-демократической революции.

5 марта 1946 г. был опубликован и с этого же дня вступил в силу Закон о земельной реформе. Издан он был от имени Народного комитета Северной Кореи и подписан Ким Ир Сеном, однако, по воспоминаниям В.П.Ковыженко, закон разрабатывался в СГА и его реальными авторами были два консультанта по аграрным отношениям, специально приглашённые из Ленинграда.[xxii] Закон предусматривал конфискацию и перераспределение всех земель, принадлежавших японским физическим и юридическим лицам, всех земель, владельцы которых сами не занимались земледелием, а сдавали их в аренду, и, наконец, что было самым важным, всех земельных владений площадью свыше 5 чонбо (1 чонбо * 0,99 га). Конфискованные земли должны были распределяться среди беднейшего крестьянства. Контроль над проведением реформы формально возлагался на народные комитеты, но на практике они действовали в самом тесном контакте (и, скорее всего, под практическим руководством) органов СГА и военных властей на местах (полный текст Закона о земельной реформе см., напр.:[xxiii]).

Реформа должна была быть завершена, как предусматривал 17 пункт Закона, не позднее чем в марте 1947 г. Однако на практике провести ее удалось много быстрее и основные мероприятия были закончены уже в конце марта 1946 г., перед началом полевых работ (скорее всего, такой темп реформы и предусматривался -- хотя и не декларировался -- изначально). Успешное проведение реформы не могло не способствовать укреплению позиций нового режима на Севере и росту его популярности на Юге, где земельный вопрос стоял тогда очень остро.

В августе 1946 г. началась и национализация промышленности. Как и земельная реформа, это важнейшее мероприятие было от начала и до конца подготовлено СГА, хотя и проводилось от имени местных властей.[xxiv] Формально национализации подлежали только предприятия японских фирм и сотрудничавших с японскими властями корейских капиталистов, так что национализация могла считаться частью "народно-демократической" программы. Однако в условиях колониальной Кореи подавляющее большинство крупных и средних предпринимателей не могло не сотрудничать с японским властями, так что фактически национализирована оказалась вся крупная и почти вся средняя промышленность. Эти мероприятия привели к тому, что экономические структуры Севера и Юга стали всё более отличаться друг от друга. В то время как на Юге сохранялась капиталистическая рыночная экономика, Север постепенно переходил к плановому хозяйству советского типа (первый народнохозяйственный план был принят в феврале 1947 г.).[xxv] Декабрь 1947 г. ознаменовался проведением денежной реформы, которая привела к введению на Севере собственной валюты и ещё большему разрыву экономик Севера и Юга.[xxvi]

[1] Пукхан сасип нён (40 лет Северной Кореи). Сеул,"Ырю мунхва са",1988. С.38.
[ii] Пукхан чхонълам (Северокорейское обозрение). Сеул, 1985. С.1123.
[iii] Чо Тон Ён. Нэ-га кёккын Синыйчжу хаксэнъ пангонъ ыйгон (Воспоминания об антикоммунистическом выступлении студентов Синыйчжу). -"Пукхан", 1985. #8. C. 50 и сл.
Мирок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (Скрытая история КНДР). Сеул, "Чунъан ильбо са", 1992. C.163-170.

[iv] Не ясно, кто же технически осуществил арест Чо Ман Сика. Н.Г.Лебедев в беседе с автором этих строк однозначно утверждал, что это сделали "сами корейцы" (Интервью с Н.Г.Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва). С другой стороны, сомнительно, что в начале 1946 г. "сами корейцы" могли кого-нибудь арестовать вообще и уж тем более - без ведома советских властей.
[v] И.Кравцов. Агрессия американского империализма в Корее (1945-1951). М.,1951. С.58.
П.Крайнов. Борьба корейского народа за независимость. М., 1948. С.176.

Другая некоммунистическая партия Северной Кореи - Чхондогё-Чхонудан (Партия молодых друзей небесного пути), которая, впрочем, была заметно менее влиятельна, сохранила тогда определённую самостоятельность. Разгром ее руководства и превращение в марионеточную организацию произошли несколько позднее, весной 1948 г.

[vi] Литература о подвиге Я.Т.Новиченко весьма обширна. "Взгляд с другой стороны", о подготовке покушения см.: Ми рок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (Скрытая история КНДР). Сеул, "Чунъан ильбо са", 1992. С.318-323.
Пукхан минчжу тхонъиль ундонъ са. Пхёнъандо пхён (История демократического движения за объединение в Южной Корее. Провинция Пхёнъандо). Сеул, "Пукхан ёнгусо", 1990. С.289.

[vii] В начале 1990-х гг. южнокорейские журналисты нашли и проинтервьюировали всех здравствовавших в тот момент участников террористической группы, засланной на Север весной 1946 г.
Мирок Чосон минчжучжуи инмин конъхвагук. Сеул, "Чунъан ильбо са", 1992. С.313-324.

[viii] Пукхан чхечже сурип квачжонъ (Процесс формирования северокорейской [политической] структуры). Сеул, Кёнънам тэхаккъ кыктонъ мунчже ёнгусо, 1991. С.76.
10 департаментов (кор.кук) соответствовали департаментам СГА и даже перечислялись в таком же порядке. 3 бюро (кор. пу, это были бюро пропаганды; планирования; общих вопросов) не имели аналогов в советской военной структуре и, по-видимому, именно поэтому получили особое наименование.

Содержащаяся у И.Кравцова цифра «11 бюро» является, скорее всего, ошибочной (И.Кравцов. Агрессия американского империализма в Корее (1945-1951). М., 1951. С.87.).

[ix] Щетинин Б.В. Власть-народу.//Во имя дружбы с народом Кореи. М., 1965. С.126.
[x] Ким Чхан Сун. Чосон нододанъ-ый чханъданъ (Основание Трудовой партии Кореи) -"Пукхан", 1989, #11.
[xi] Из "Справки о политических партиях и общественных организациях в советской зоне оккупации Кореи". РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 205.
[xii] Пукхан хёндэ са (Современная история Северной Кореи). Сеул, "Кондончхе", 1989. С.109.
[xiii] Мирок Чосон минчжучжуи инмин конъхвагук (ха). Сеул, Чунъан ильбо са, 1993. С.81-82.
[xiv] О тайном визите Ким Ир Сена и Пак Хон Ена в Москву летом 1946 г. рассказывала, в частности, Ф.И. Шабшина, муж которой, А.И.Шабшин, был участником бесед: Интервью с Ф.И.Шабшиной, 23 января 1992 года, Москва.
[xv] РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 205, листы 121-131.
См. также: Пукхан хёндэ са (Современная история Северной Кореи). Сеул, "Кондончхе", 1989. C.113-115.

[xvi] П.Крайнов. Борьба корейского народа за независимость. М., 1948. C.174.
Впрочем, вопрос о численности ТПСК в это время не ясен, в существующих материалах даются самые разные цифры, от 170 до 370 тысяч. Мы остановились на цифре в 170 тыс. потому, что она происходит из современного событиям и хорошо информированного, но некорейского источника.

1 марта 1946 г. 7-е управление Главного Политуправления вооруженных сил СССР оценивало численность северокорейских организаций Компартии в 30 тысяч человек (РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 1004, лист 41). 20 мая советские военные (видимо, опираясь на информацию северокорейского руководства) уже считали, что в северокорейских организациях компартии 43 тысячи членов (РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 205, лист 25).

[xvii] А.Пигулевская. Корейский народ в борьбе за независимость и демократию. М., 1952. С.57.
[xviii] Интервью с Кан Сан Хо, 30 ноября 1989 г., Ленинград.
[xix] При знакомстве с публикациями тех лет бросается в глаза, что советская печать постоянно подчеркивала особую роль Ким Ир Сена как "вождя корейского народа", в то время как Ким Ду Бона -- его формального начальника -- упоминала достаточно редко и вскользь.
[xx] Ми рок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (Скрытая история КНДР). Сеул, Чунъан ильбо са, 1992. С.105.
[xxi] Интервью с Ф.И.Шабшиной, 23 января 1992 года, Москва.
[xxii] Интервью с В.П.Ковыженко. Москва, 2 августа 1991 года.
В.П.Ковыженко - советский военный и дипломат. В 1946-1947 гг. служил в Политотделе 25-й Армии.

[xxiii] Пукхан хёндэ са (Современная история Северной Кореи). Сеул, "Кондончхе", 1989. С.353-354.
[xxiv] Интервью с Н.Г.Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва
[xxv] П.Крайнов. Борьба корейского народа за независимость. М., 1948. С.193.
Пукхан чхонълам (Северокорейское обозрение). Сеул, "Пукхан ёнгусо", 1985. С.290.

[xxvi] Ф.И.Шабшина. Социалистическая Корея. М.,1963. C.95.
Интервью с Ким Чханом, 15 января 1991 г., Ташкент

Ким Чхан - специалист по финансовым вопросам, в 1945-1956 гг. на работе в КНДР, занимал ряд высших постов в банковских учреждениях.




5 сентября 1946 г. Временный народный комитет принял решение о проведении 3 ноября выборов в волостные, уездные и городские народные комитеты. Это был еще один важный шаг на пути складывания на Севере собственной государственной структуры. Существовавшие до этого народные комитеты даже формально не были выборными органами. Они создавались местными политическими активистами из числа коммунистов и националистов и, получили одобрение советских властей, приступали к своей деятельности. Хотя уже с февраля 1946 г. все важнейшие законодательные акты в Северной Корее издавались от имени народных комитетов, юридический статус этих органов был не ясен и даже, отчасти, сомнителен. С проведением выборов народные комитеты могли уже с некоторой долей правдоподобия претендовать на статус законных местных органов власти, выбранных демократическим путем. В то же время разгром единственной влиятельной антикоммунистической организации - Демократической партии и существование полного контроля над ситуацией со стороны советских военных властей и комитетов ТПСК делал выборы пустой формальностью, гарантируя ТПСК уверенное большинство на всех уровнях.

Чтобы исключить какие-либо "случайности" в ходе выборов, были приняты и дополнительные меры как политического, так и административного характера. На выборах ТПСК выставила своих кандидатов от имени Единого демократического национального фронта, куда входили также контролируемые ею и советскими военными властями партии и общественные организации. Таким образом, в каждом округе был только один кандидат, представлявший Единый фронт - то есть, фактически, все легально действующие партии и организации. Избиратель мог выбрать одну их трех альтернатив: голосовать за официального кандидата; голосовать против него (не имея при этом возможности поддержать какую-либо другую кандидатуру); не голосовать вообще. Идея была скопирована с незабвенного "нерушимого блока коммунистов и беспартийных", просуществовавшего в Советском Союзе почти полвека. Вдобавок, хотя выборы и считались тайными, но для голосовавших "за" и голосовавших "против" были установлены разные урны (белые и черные соответственно). Это означало, что фактически голосование не было тайным, и власти могли легко выявлять строптивых и брать их на заметку.[1] Уклонение от участия в выборах в подобной ситуации тоже было небезопасным: ведь было ясно, что человек уклоняется не от участия в выборах вообще, а от голосования за официального кандидата.

Не удивительно, что выборы прошли в условиях воистину "небывалой активности". В голосовании, по официальным данным, приняли участие 99,6% зарегистрированных избирателей, из которых 97% проголосовало за предложенных свыше кандидатов. Среди избранных 3549 депутатов 50,1% были беспартийными, 31,8% представляли ТПСК, 10,0% - реформированную и обезглавленную Демократическую партию и 8,1% - партию Чхондогё-Чхонъуданъ.[ii] Нет особых сомнений, что места были распределены заранее, как это происходило во время "выборов" в Советском Союзе (для выборов 1947 года, как мы увидим, этому предположению есть и документальное подтверждение). Однако показательно, что руководство ТПСК и советские власти сочли необходимым дать обеим некоммунистическим партиям столь заметное представительство. До установления фактической монополии ТПСК на власть было еще далеко.

Хотя и в своей речи на заседании избирательной комиссии накануне выборов, и в выступлениях, посвящённых их итогам, Ким Ир Сен говорил о том, что выборы должны способствовать скорейшему выполнению решений Московского совещания и созданию общекорейского правительства, на деле их проведение означало дальнейшую легитимизацию сепаратного северокорейского государства. 17 февраля 1947 г. в Пхеньяне открылся l Съезд народных комитетов, которые символизировали местную законодательную власть (излишне говорить, что реальная власть принадлежала партийному аппарату, как это и предусматривали сталинские представления об обществе и государстве). От имени съезда было сформировано новое северокорейское правительство и избран Народный комитет Северной Кореи - своего рода протопарламент. Главой правительства остался Ким Ир Сен. Местными органами власти стали городские, уездные, провинциальные народные комитеты, система которых была законодательно признана в начале 1947 г.[iii]

Разумеется, все эти мероприятия проводились с согласия или, чаще, по прямой инициативе советских властей. Так, решение о проведении I Съезда народных комитетов принадлежит Т.Ф. Штыкову (он сделал на этот счет подробные записи в своем дневнике). 19 декабря он обсудил свой план с двумя другими советскими военными -- маршалом К.А.Мерецковым и генералом А.А.Романенко. Было решено, что на съезд направят 1.153 депутата, которых надлежало избрать тайным голосованием. Они, в свою очередь, и должны были избрать Народный Комитет Северной Кореи, в который надо было включить 231 человека. О том, что на деле представляло из себя эти "выборы", ясно из того, что советские генералы тут же распределили между партиями места на съезде. Было решено, что Трудовая Партия получит 35% мест, Партия Чхондогё и Демократическая партия -- по 15%, и, наконец, 35% составят "беспартийные депутаты". Позаботились генералы и о женщинах, которых должно было быть 15%. Было обговорено даже социальное происхождение депутатов: рабочих -- 40 человек, крестьян -- 50 человек, интеллигентов -- 45 человек, торговцев -- 10 человек, предпринимателей -- 7 человек, религиозных деятелей -- 10 человек, ремесленников -- 10 человек. Короче говоря, генералы следовали советской модели, когда итоги выборов заранее определялись партийными инстанциями, а потом на места спускалась разнарядка с указанием сколько представителей тех или иных возрастных, и профессиональных групп следует "избрать".[iv]

Одновременно с созданием государственных и партийных структур и экономическими реформами на Севере началось формирование собственных вооружённых сил и служб безопасности. Первые подразделения северокорейской армии были созданы ещё в 1946 г. под непосредственным руководством советских военнослужащих. На первых порах открытое формирование собственных вооружённых сил на Севере могло бы привести к осложнениям в отношениях с американской оккупационной администрацией на Юге, поэтому создавались они в целях маскировки под видом полицейских подразделений и частей железнодорожной охраны.[v] Даже северокорейский флот вначале создавался под такой же вывеской, в качестве морских патрульных сил. В любом случае, к февралю 1948 г. северокорейская армия уже не только реально существовала, но и обладала довольно серьёзным военным потенциалом, вполне достаточным для того, чтобы доставить немало хлопот своему южному соседу. [vi] Официально же о создании собственной северокорейской армии было объявлено только 8 февраля 1948 г. Случилось это после того как 3 февраля в Москве Советское Политбюро приняло решение "РАЗРЕШИТЬ (курсив мой -- А.Л.) Народному Комитету Северной Кореи создать Департамент национальной обороны и в день окончания сессии Народного Собрания провести в городе Пхеньяне митинг и парад корейских национальных войск".

Значительное число младших корейских офицеров прошло подготовку в СССР и Китае, генералы же в большинстве своём были выходцами из партизан или же бывшими офицерами вооружённых сил Компартии Китая. Советских корейцев в армии было довольно мало, причем почти все они находились на нестроевых должностях - результат репрессий 1937 г., которые привели к гибели почти всех строевых советских офицеров-корейцев. Во главе Генерального штаба встал бывший маньчжурский партизан Кан Гон, служивший вместе с Ким Ир Сеном в 88-й бригаде.[vii]

Северокорейская полиция и служба безопасности также возникла ещё в 1946 г., когда в составе Временного народного комитета Северной Кореи было образовано бюро безопасности, во главе которого на первых порах встал Цой Ён Ген). Впрочем, фактически на местах отряды по поддержанию общественного порядка действовали и ранее (именно силами таких отрядов были, например, в ноябре 1945 г. подавлены массовые антикоммунистические студенческие выступления в Синыйчжу).[viii] Вскоре, однако, контроль над службой безопасности оказался в руках приехавшего из СССР в 1947 г. Пан Хак Се.[ix] Почти сразу после приезда он возглавил созданный в Бюро безопасности Отдел политической охраны государства, который и стал первым учреждением политической полиции и контрразведки на Севере. Впоследствии Пан Хак Се на протяжении всей своей жизни оставался одним из руководителей северокорейского репрессивного аппарата. В отличие от большинства своих коллег -- руководителей спецслужб в иных сталинистских режимах -- Пан Хак Се не погиб от руки своих же коллег, а дожил до весьма преклонных лет и умер в 1992 году.

Советские власти оказывали северокорейскому руководству разнообразную поддержку и помощь в решении возникающих проблем, самой острой из которых была, пожалуй, кадровая. В условиях колониального режима корейцы, как правило, не могли получить высшего и среднего специального образования. Немногочисленные квалифицированные специалисты-корейцы были в своём большинстве выходцами из привилегированных слоев, представители которых весьма неодобрительно относились к происходящему на Севере и уже с весны 1946 г. стали уезжать в оккупированную американцами Южную Корею, что ещё более обостряло нехватку кадров. Было, правда, и встречное движение: миграция левых интеллигентов на Север, где, как они надеялись, "их таланты будут поставлены на службу народу". Некоторые из тех, кто перешел тогда на Север, впоследствии оставили немалый след в культурной и научной жизни Севера (балерина Чхве Сын Хи, историки Пэк Нам Ун и Пак Си Хён), однако большинство их очень скоро, уже в середине 1950-х гг., стало жертвами репрессий, которые последовали за падением группировки Пак Хон Ена. В любом случае, приток квалифицированных кадров на Север был меньше их оттока оттуда.

В немалой степени помогли решению кадровых проблем советские корейцы, которые приезжали на Север в значительных количествах и там занимали в первую очередь посты, требующие специальной подготовки. С 1946 г. началось обучение корейских студентов в советских вузах. Уже в 1947/48 гг. в советские вузы было принято 120 корейских студентов и 20 аспирантов. Большое значение имело создание в Пхеньяне университета имени Ким Ир Сена (лето 1946 г.) и ряда других вузов, занятия в которых начались с середины сентября того же года и шли при активном участии советских преподавателей. Летом 1946 г. СГА также открыла в Пхеньяне Высшую школу кадровых работников, где преподаватели - советские корейцы обучали будущих северокорейских руководителей по программам, довольно близким к тем, что использовались в советской системе партийной учёбы. Вдобавок, с 1948 г. существовала и школа для корейских руководящих работников в Нагорном, под Москвой, где в условиях повышенной секретности проводилась ускоренная идеологическая подготовка высших северокорейских кадров.

В сентябре 1947 г. в Кандоне под Пхеньяном было создано Кандонское политическое училище, готовившее кадры для нелегальной деятельности на юге страны. Директором этого училища стал советский кореец Пак Пён Юль.[x] В 1946-1948 гг. Трудовая партия оставалась на Юге одной из важнейших политических сил и пользовалась, как это признавали даже ее противники, массовой поддержкой. Трудовая партия имела разветвлённую систему нелегальных комитетов, действовавших по всей стране. Уже с 1947 г. руководство партии, действовавшее в тесном контакте с северокорейскими властями и советским командованием, сделало ставку на вооружённые методы борьбы с южнокорейским режимом, всемерное развертывание партизанского движения.

Особую роль в поддержке партизанского движения и, шире, вообще нелегальной оппозиции играла деятельность Кандонского политического училища. На первых порах в училище принимались руководители провинциального и уездного уровня, которые после трехмесячной подготовки забрасывались в Южную Корею. Часть обучавшихся в училище (по данным южнокорейского историка Ким Нам Сика - около 60 человек) предназначалась для руководства партизанским движением и поэтому они наряду с общеполитическими предметами изучали и то, что могло понадобиться будущему партизанскому командиру, в первую очередь - военное дело. Особенно активно стали заниматься подготовкой партизанских командиров в училище с конца 1948 г., когда партизанское движение на Юге, и до этого довольно сильное, ещё более активизировалось. В это время училище была реорганизовано. В нем создали три отделения: политическое, готовившее специалистов по ведению разведывательных операций, военное, в котором учились будущие командиры партизан, и смешанное. Организовано было училище по военному образцу, его слушатели были разделены на отделения, взводы и роты. В сентябре 1949 г. в училище было уже около 1200 человек. Ученики пользовались псевдонимами, называть свои настоящие имена и рассказывать о своей биографии друг другу не рекомендовалось.[xi]

Важным симптомом углубляющегося раскола Кореи стало постепенное прекращение любых контактов между двумя частями страны. Вплоть до конца декабря 1945 г. передвижение людей и грузов между советской и американской зонами оккупации почти не ограничивалось, однако впоследствии и американо-южнокорейские, и советско-северокорейские власти, опасаясь проникновения нежелательных лиц и идей, стали постепенно ограничивать свободу пересечения 38-й параллели, которая шаг за шагом превращалась в тщательно охраняемую государственную границу. Впрочем, торговля через 38-ю параллель, хотя и носила контрабандный характер, но продолжалась вплоть до начала Корейской войны, причем в довольно значительных масштабах.[xii]

Таким образом, к концу 1947 г. на севере Корейского полуострова фактически уже существовало отдельное государство со всеми необходимыми атрибутами: со своим правительством, финансами, законодательством, армией и полицией. Аналогичные процессы происходили и на Юге, так что окончательное конституирование двух государств и раскол Кореи были совершенно неизбежны. Более того, ещё до окончательного оформления обеих государств в обеих частях страны началась подготовка к вооружённому конфликту. Как сообщает бывший начальник оперативного управления северокорейского Генштаба Ю Сон Чхоль, северокорейские генералы начали планировать войну с Югом уже в 1947 г.[xiii]

Принятый на I съезде ТПСК партийный устав требовал проведения съездов партии ежегодно (пункт 9 первой редакции Устава). Однако характерной чертой всей истории ТПК стало игнорирование предусмотренной уставом очередности съездов. Фактически за полвека существования ТПК ни один из ее съездов не был проведён в сроки, предписываемые уставом. Начало этой традиции была положено в 1948 г., когда 27 марта, с более чем полугодовым опозданием против положенного срока, начал свою работу очередной, II съезд ТПК, заседавший в течение 4 дней. Съезд этот стал последним крупным мероприятием ТПСК, проведённым до официального провозглашения КНДР. Сейчас, при внимательном чтении материалов съезда, нельзя не обратить внимание на ряд содержащихся в них моментов, в которых внимательный наблюдатель уже тогда мог бы угадать приближение Корейской войны. С отчётным докладом ЦК на съезде выступал Ким Ир Сен, остававшийся ещё заместителем Председателя ТПК (главой партии считался Ким Ду Бон). Говоря о Северной Корее, Ким Ир Сен впервые назвал ее новым термином -- "база демократии" (минчжу кичжи) -- словосочетание, заставляющее вспомнить о китайских "революционных базах", районах, контролируемых коммунистами в годы гражданских войн.[xiv]

Из проводившихся северокорейскими властями в конце 1947 - начале 1948 гг. мероприятий по подготовке к провозглашению независимого северокорейского государства особое символическое значение имела разработка северокорейской Конституции, о начале работы над которой было объявлено в конце осени 1947 г. Этот шаг означал, что провозглашение отдельного северокорейского государства можно было считать решенным вопросом. 18 ноября Ш сессия Верховного народного собрания Северной Кореи приняла официальное постановление о начале разработке Конституции и избрала Временную конституционную комиссию с Ким Ду Боном во главе. В начале февраля проект Конституции, основой для которого послужила советская Конституция 1936 г. (с поправками, продиктованными концепцией "народно-демократической революции"), был, опять-таки по советскому образцу, опубликован для "всенародного обсуждения". Кстати сказать, решение не принимать Конституцию в феврале, а провести ее "всенародное обсуждение" было принято по указанию советского Политбюро (решение советского Политбюро от 3 февраля).

Однако, помимо стандартного спектакля со "всенародным обсуждением", проект Конституции прошел более серьезную проверку. Он был отправлен на экспертизу в Москву, где сотрудники ЦК КПСС внимательно изучили его. Сотрудники отдела внешней политики ЦК КПСС предложили более дюжины поправок. В целом проект получил негативную оценку: "Основной недостаток проекта временной конституции Корейской Народно-Демократической Республики заключается в том, что он неполно, а иногда и неправильно отражает существующие социально-экономические отношения и уровень развития народной демократии в стране. Редакция большинства статей неудовлетворительная".[xv] Однако последнее слово принадлежало высшей инстанции -- советскому Политбюро, а точнее – самому Сталину. Как видно из дневника Т,Ф.Штыкова (копия в архиве автора) в ночь с 23 на 24 апреля на "ближней даче" состоялось продолжительное совещание по вопросам корейской политики, в котором участвовали Сталин, Молотов, Жданов и сам Штыков. Речь шла, в том числе, и о новой Конституции. По каким-то причинам Сталин не согласилось с критикой проекта, и предложил лишь частичные поправки. 24 апреля Политбюро в целом утвердило представленный Пхеньяном проект, внеся в него лишь три поправки (статья 2 и статья 14 были переписаны в Москве полностью, статья 6 -- дополнена). Соответствующее решение, подписанное лично Сталиным, и было передано в Пхеньян.

Официальное одобрение Конституция получила 28 апреля 1948 г., когда в Пхеньяне открылась Специальная сессия Верховного народного собрания (указание принять Конституцию было за три дня до этого дано советским Политбюро). В июле следующая, V сессия "постановила", что в период до Объединения страны Конституция будет действовать только в ее северной части. После этого стало окончательно ясно, что северокорейское руководство не собирается признавать существующую на Юге администрацию и считает себя единственной законной властью на территории всего Корейского полуострова. Поскольку руководство провозглашенной 15 августа 1948 г. в Сеуле Корейской республики заняло точно такую же, если не даже более непримиримую позицию, то ситуация ещё более накалилась. Ведь в условиях взаимного непризнания война между Севером и Югом становилась с точки зрения обоих государств делом вполне законным и конституционным, это была бы всего лишь своего рода полицейская акция по наведению порядка и восстановлению юрисдикции законной власти на территории, захваченной кучкой изменников при поддержке иностранных государств.

25 августа 1948 г. в Корее были проведены выборы в Верховное народное собрание. Эти выборы по своей организации следовали к советской модели, что видно хотя бы из того, что в них, по официальным сообщениям, приняло участие 99,97% зарегистрированных избирателей. В то же время определённые отличия от "выборов без выбора" ещё существовали: на 212 депутатских мест от Северной Кореи претендовали 227 человек, то есть кандидатов было всё-таки чуточку больше, чем мест.[xvi]

Однако напомним ещё раз, что КНДР создавалось не как сепаратное северокорейское государство. С самого начала КНДР чётко заявила, что считает себя единственной законной властью на всей территории Корейского полуострова. Об этом недвусмысленно говорила и Конституция, в соответствии с которой даже столицей страны считался не Пхеньян, а Сеул (положение, существовавшее до 1972 г.). Одним из главных обвинений, высказывавшихся северокорейской пропагандой против сеульского режима было как раз проведение им в мае 1948 г. сепаратных парламентских выборов. В этих условиях было решено придать выборам 25 августа видимость общекорейских и таким образом противопоставить их незаконным и сепаратным майским выборам в Южной Корее. Еще 24 апреля соответствующие рекомендации были приняты советским Политбюро и направлены в Пхеньян.

На прошедшей в Пхеньяне конференции находившихся на Севере представителей южнокорейских политических группировок было объявлено, что выборы на Юге будут нелегальными и пройдут в два этапа. Сначала в каждом уезде следовало избрать по 7-8 представителей, которые потом, собравшись в северокорейском г.Хэчжу, и должны были бы избрать в ВНС 360 депутатов от южнокорейских провинций. Разумеется, "нелегальные" выборы в Южной Корее едва ли следует принимать всерьёз, но и считать их полностью фикцией тоже, пожалуй, не следует, ибо левые силы действительно провели там немалую работу. Активисты левых организацией обычно собирали голоса, обходя дома избирателей. Конечно, посещали они в основном тех, кто симпатизировал левым (в противном случае они могли попросту нарваться на донос), так что об объективности собранных голосов говорить никак не приходится, но, тем не менее, в этой своеобразной "избирательной кампании" участвовало немало людей. На основании собранных материалов было избрано около 1100 выборщиков, которые, собравшись в Хэчжу 21-26 августа, и избрали 360 депутатов.[xvii]

2 сентября 1948 г. в Пхеньяне открылась I сессия Верховного народного собрания I созыва, в работе которой участвовали 572 депутата. Сессия 8 сентября окончательно утвердила Конституцию, а на следующий день, 9 сентября, официально провозгласила Корейскую Народно-Демократическую Республику. Любопытно и симптоматично, что даже само это название было предложено ген. Н.Г.Лебедевым, который отверг предлагавшийся корейцами вариант "Корейская народная республика" (напомним, что Китайской Народной Республики в то время еще не существовало).[xviii]

Главой первого Кабинета министров КНДР был назначен Ким Ир Сен, Председателем же Президиума ВНС, то есть главой законодательной власти, остался Ким Ду Бон. В кабинет вошло 19 человек - 17 министров, Председатель кабинета и три его заместителя, двое из которых по совместительству занимали и министерские посты.

Провозглашением Корейской республики и КНДР завершился период формирования на Корейском полуострове двух враждебных друг другу государств, началась эпоха раскола Кореи, отмеченная кровавой бурей 1950-1953 гг. и десятилетиями взаимной подозрительности и напряжённости, затянувшимися до наших дней. Осенью 1948 г. началась новая эпоха Корейской истории.


[1] Пукхан хёндэ са (Современная история Северной Кореи). Сеул, "Кондончхе", 1989. С.281.
[ii] >Там же.
[iii] И.Кравцов. Агрессия американского империализма в Корее (1945-1951). М.,1951. С.101.
[iv] В этой связи я не могу не вспомнить анекдот начала 1980-х гг.: "Можно ли предсказать результаты выборов в Верховный Совет СССР в 2000 г.? -Нет! -Почему? -В ЦК КПСС списки депутатов подготовлены только до 1999 г.!"
Данные из дневника Т.Ф.Штыкова частично опубликованы Чон Хён Су:

Чон Хён Су. 'Штыков ильги'-га мальханын пукхан чонъгвон-ый сонълип квачжонъ. "Ёкса пипхён", # 30, 1995. О пордготовке I Съезда см. сс. 145-146.

[v] Ещё одним доказательством старой истины о том, что по-настоящему своевременные идеи всегда носятся в воздухе, служит то обстоятельство, что точно так же маскировалась подготовка собственных вооружённых сил и на Юге (началась она там ещё в конце 1945 г.): Bruce Cumings. The Origins of the Korean War. Princeton, Princeton University Press, 1981, c.170-172.
[vi] Ан Чхан Гиль. Инмингун чханъгон квачжонъ-гва пальчжон-е кванхан ёнгу (Исследование о создании и развитии Народной Армии). // Пукхан, 1990, #10.
[vii] Интервью с Кан Сан Хо, 31 октября 1989 г., Ленинград
Кан Сан Хо - советский журналист и партийный работник, в 1945- 1959 гг. на работе в КНДР, занимал ряд постов: директор Высшей партийной школы, зам. министра внутренних дел и др.

[viii] Чо Тон Ён. Нэ-га кёккын Синыйчжу хаксэн пангон ыйгон (Воспоминания об антикоммунистическом выступлении студентов Синыйчжу). -"Пукхан", 1985. #8. С.52-53.
[ix] Интервью с Кан Сан Хо, 30 ноября 1989 г., Ленинград
[x] Интервью с Пак Пён Юлем, 25 января 1990 г., Москва
Пак Пён Юль - учитель, в 1947-1959 гг. - на работе в КНДР, в 1947-1950 гг. директор Кандонского политического училища.

[xi] Интервью с Пак Пён Юлем, 25 января 1990 г., Москва
Ким Нам Сик. Намноданъ (Трудовая партия Южной Кореи). Сеул, "Хангук сынъгонъ ёнгувон", 1979. С.466-468.

[xii] Чан Хва Су. 38 миль муёк сичжор-ый намбук мульчжа кёёк (Товарообмен между Севером и Югом в эпоху контрабандной торговли через 38 параллель). - "Пукхан", 1985, #8. С.62-68.
[xiii] Интервью с Ю Сон Чхолем. 19 января 1991 года, Ташкент.
[xiv] Пукхан хёндэ са (Современная история Северной Кореи). Сеул, "Конъдонъчхе", 1989. C.290.
[xv] Замечания и заключение по проекту временной конституции Корейской народно-демократической республики. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 1173, лист 51).
[xvi] Ким Нам Сик. Намноданъ (Трудовая партия Южной Кореи). Сеул, "Хангук сынъгонъ ёнгувон", 1979. С.403.
[xvii] Там же, с.405-407.
[xviii] Интервью с Н.Г.Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва
Косвенным указанием на то, что память не подвела Н.Г.Лебедева, является то обстоятельство, что в первой Программе ТПК, принятой в августе 1946 г. конечной целью партии провозглашается создание именно "народной республики" (первую редакцию Программы см.: Пукхан хёндэ са. Ёнгу-ва чарё. (Современная история Северной Кореи. Исследования и материалы). Сеул, "Кондончхе", 1989, с.419.




4.Возникновение и деятельность "советской группировки" в КНДР


В первые годы истории северокорейского государства огромную роль в его формировании и развитии играли многочисленные советские корейцы – советские граждане корейского происхождения. Они были направлены туда советскими партийными, военными и государственными органами и с конца сороковых до начала шестидесятых годов занимали важные позиции в северокорейском государственном аппарате. Данная статья посвящена обстоятельствам приезда советских корейцев в КНДР, их деятельности там и появлению так называемой «советской группировки» в руководстве Северной Кореи.

Статья основана на материалах, которые автор обнаружил в советских архивах, а также на беседах с самими советскими корейцами. Эти беседы по большей части происходили в конце 1980-х – начале 1990-х гг., когда многие из них были еще живы. К сожалению, в последние годы ушли от нас многие свидетели и участники описываемых событий. Правда, частичное открытие архивов привело к тому, что исследователи получили доступ ко многим новым материалам, касающимся, в том числе, и истории "советской группировки" в КНДР. В данной статье используются документы из собраний Архива внешней политики РФ (материалы МИДа) и Российского Центра хранения и изучения документов новейшей истории (материалы ЦК КПСС).

Имена собственные в статье приведены в соответствии с транскрипцией А.А. Холодовича. В том случае, если то или иное имя традиционно транскрибировалось в советских документах иначе, эта традиционная транскрипция указывается в скобках после первого упоминания данного лица. Также в скобках при первом упоминании указываются и русские имена советских корейцев.


* * *

Советский Союз был многонациональным государством, на территории которого проживало около 130 национальностей. Многие из этих национальных меньшинств состояли из потомков иммигрантов, по тем или иным причинам переселившихся в Российскую Империю или Советский Союз. Кроме корейской, в СССР имелись значительные немецкие, польские, греческие, турецкие, болгарские и венгерские общины. Среди этих общин корейская диаспора была едва ли не самой многочисленной. Иммиграция корейцев на российский Дальний Восток началась в конце 1860-х гг., а к 1900 г. приобрела массовый характер. Ко времени Октябрьской революции на российском Дальнем Востоке проживало около 100 тысяч этнических корейцев, в большинстве своем – российских подданных.???

Правительство Советского Союза, также как и правительства других стран с подобной национальной структурой, часто использовало фактор национальных меньшинств в своей внешней политике. После Второй мировой войны многие советские граждане соответствующего этнического происхождения были отправлены на свою «историческую родину», чтобы содействовать установлению там социалистического строя. Бывшие советские граждане составили заметную часть новых руководящих элит во многих "странах народной демократии" а также в "новых" республиках СССР – достаточно вспомнить Польшу или Эстонию. Таким образом, участие советских корейцев в создании северокорейского государства не было изолированным, единичным феноменом. Однако, ни в одной из стран Восточной Европы (за исключением, возможно, прибалтийских республик) советские граждане на играли такой заметной роли, как в Корее.

Это определялось прежде всего уникальностью политической ситуации, сложившейся в Северной Корее в первые годы после освобождения страны. В Восточной Европе советские военные власти могли опереться на местных коммунистов-подпольщиков, влияние которых в некоторых странах было весьма значительным. В таких странах Москва использовала советских граждан соответствующей национальности только для обеспечения более надежного контроля над ситуацией или для передачи советского опыта. В Северной Корее коммунистическое движение до 1945 г. было крайне слабым, а немногочисленные местные коммунисты были практически неизвестны населению. Поэтому советскому руководству пришлось «импортировать» заметную долю опытных и идеологически надежных кадров из-за рубежа, в первую очередь – из СССР.

В зависимости от времени и обстоятельств их прибытия в Корею, советских корейцев с некоторой долей условности можно разделить на четыре «волны». Первая "волна" состояла из тех, кто был нелегально направлен в Корею еще до Освобождением страны. Вторая "волна" включала тех, кто приехал в Корею после Освобождения, в 1945-1946 гг. в качестве солдат и офицеров Советской Армии. Третья "волна" состояла из тех, кого советские власти отправили в Корею в качестве учителей и консультантов в 1946-1948 гг. (в отличие от своих предшественников, они были гражданскими лицами, отобранными и направленными в КНДР по партийной линии). Вторая и третья "волны" были самыми многочисленными и политически влиятельными. Последняя, четвертая "волна" имела наименьшее политическое значение – она состояла из советских граждан корейского происхождения, которые приехали в Северную Корею по различным (часто – личным) причинам во время и после Корейской войны.

Первая группа – советские корейцы, нелегально прибывшие в страну до Освобождения, была самой малочисленной. С середины 1920-х советская разведка и органы Коминтерна начали направлять советских корейцев для подпольных операций в Корее. Кадровых проблем не было: огромное большинство российских корейцев поддержало Октябрьскую революцию. Среди корейцев Дальнего Востока в 1920-е гг. было много активистов Коммунистической партии и Комсомола, которые мечтали о романтике подпольной деятельности на земле своих предков, о борьбе за ее освобождение от японских колонизаторов и местных "помещиков и капиталистов".

В начале 1920-х гг., когда советско-корейская и советско-китайская границы еще сохраняли определенную прозрачность, некоторые молодые корейцы отправлялись для «революционной работы» в Корее по собственной инициативе. Так, группа так называемых «анархо-синдикалистов», включавшая Лаврентия Кана (Кан Чин), Бориса Кима (Ким Чин), Михаила Хана (Хан Пин), покинула СССР в середине 1920-х гг. По мнению Хана Пина, которого можно рассматривать как идеолога этой группы, советская власть делала слишком мало для мировой революции и, особенно, для революции в Корее. Приблизительно в 1926-1927 гг. эти молодые люди отправились в Манчжурию и Корею для подпольной работы.[1] Некоторые из них погибли в японских тюрьмах, в то время как другие, среди которых были Хан Пин и Кан Чин, участвовали в коммунистическом движении на Юге. После Освобождения они оказались в КНДР, где позже стали жертвами репрессий.

С середины 1920-х отправка советских корейцев для подпольной работы в Корее и Манчжурии стала обычной практикой Коминтерна. Задачами нелегалов были пропаганда коммунистических идей и установление связей с местным коммунистическим подпольем. Детали деятельности Коминтерна едва ли станут известны до того, как будут полностью открыты архивы Коминтерна и спецслужб, однако уже сейчас ясно, что в течение двух предвоенных десятилетий в Корею были направлены десятки, если не сотни, человек, только немногие из которых дожили до 1945 г.

Среди уцелевших необходимо упомянуть Пака Чонъ-э (в советских материалах 1940-х гг. ее называли Пак Ден Ай) и Кима Ёнъ-бома, пожалуй, наиболее известных представителей «первой волны», которые сыграли важную роль в послевоенном развитии КНДР. Пак Чонъ-э (Вера Цой) закончила учительский техникум в Ворошилове (ныне Уссурийск) и уехала в Москву продолжать образование.[2] Там ее приняли в одну из коминтерновских школ и вскоре вместе с Кимом Ёнъ-бомом отправили в Корею (вероятно, около 1931 г.). В конспиративных целях они выдавали себя за супружескую пару, хотя позже их брак из фиктивного стал реальным.[3] Впоследствии Пак Чжонъ-э была арестована японцами и вместе со своим мужем провела несколько лет в тюрьме. В октябре 1945 г. Ким Ёнъ-бом стал первым руководителем Северокорейского бюро Компартии Кореи и занимал этот пост до декабря (факт, не упоминаемый в современных северокорейских изданиях, которые, разумеется, настаивают на том, что с самого начала формальным главой коммунистов Севера был Ким Ир Сен).[4] Впрочем, Ким Ёнъ-бом быстро оказался оттеснен на третий план, и вплоть до своей преждевременной смерти в 1947 г. особой роли в политике не играл. Этого нельзя сказать о его жене: до конца 1960-х гг. Пак Чжонъ-э входила в число 4-5 ведущих руководителей ТПК, являлась членом Политбюро (1946-1966) и секретарем ЦК, а также доверенным лицом Ким Ир Сена. Пак Чжонъ-э с самого начала порвала связи с советской группировкой и не переставала подчеркивать свою личную преданность будущему Великому Вождю (что, впрочем, не спасло ее в 1968 г. от опалы, в результате которой она на два десятилетия исчезла с политической сцены). [5]

Осенью 1937 г. все корейцы были депортированы с Дальнего Востока, где они жили с конца XIX века, и выселены в Среднюю Азию. Официально утверждалось, что корейцы, будучи этнически близки к японским подданным Корейского полуострова, представляют из себя "политически ненадежный элемент" и, следовательно, им нельзя разрешать жить близ границы с контролируемой японцами Манчжурией. На своем новом месте жительства, в Средней Азии, корейцы столкнулись с различными ограничениями, затрагивающим, в первую очередь, свободу передвижения. Советские корейцы, принадлежавшие к интеллектуальной и политической элите, стали жертвами репрессий, суровых даже по меркам 1937 г. Многие тысячи корейских учителей, ученых, партийных работников, военных были казнены или умерли в лагерях.

В конце 1930-х гг. была практически прекращена и отправка в Корею сотрудников Коминтерна. С этого времени подготовка советских корейцев для последующей подпольной работы на «исторической родине» стала прерогативой разведывательных служб. Задачи агентов тоже изменились: они в меньшей степени стали заниматься организацией коммунистического движения, но в большей – операциями по сбору секретной информации. Впрочем, совсем уж четкой грани между разведывательными и политическими задачами не было и в более ранний период.

В 1940 г. школа военной разведки, размещавшаяся под Москвой, организовала специальные годичные курсы для подготовки разведчиков из среды советских корейцев. В 1942 г. курсы закончили шесть человек (сведения о количестве выпускников 1941 г. отсутствуют). Выпускники школы нелегально работали в Корее и Манчжурии. В конечном счете, большинство из них оказалось в 88-й бригаде, вместе с Ким Ир Сеном и его партизанами. Наиболее известным из этих выпускников был Ю Сонъ-чхоль (Ю Сен Чер), впоследствии ставший начальником Оперативного управления северокорейского Генерального штаба.[6] Пак Чханъ-ок, будущий лидер "советской группировки", был также послан в Корею советскими спецслужбами незадолго до освобождения страны.[7]

Вторая, и более многочисленная, "волна" советских корейцев в КНДР состояла из тех, кто попал в Северную Корею в качестве солдат и офицеров Советской Армии в первые месяцы после Освобождения.

После депортации в Среднюю Азию советские корейцы не могли служить в армии и привлекались на военную службу только в исключительных случаях . Однако эти ограничения не распространялись на тех из них, кто до 1937 г. жил за пределами Дальнего Востока, и таким образом избежал депортации. В 1941-1942 гг. многие советские корейцы, проживавшие вне Средней Азии, были призваны в армию и приняли участие в войне. Некоторые из офицеров-корейцев, арестованных в 1937 г., также были освобождены перед войной и вернулись в войска. Кроме того, офицеры-корейцы служили на Дальнем Востоке в «седьмых отделах» политуправлений соединений и частей. "Седьмые отделы" отвечали за «спецпропаганду» – пропаганду среди солдат и гражданского населения противника, а также на территориях, занятых советскими войсками. Самым заметным среди действовавших на Дальнем Востоке офицеров-спецпропагандистов был майор Михаил Кан, который позже оказывал значительное влияние на советскую политику в Северной Корее. Среди спецпропагандистов было несколько заметных корейских поэтов и писателей, включая, в частности, Чо Ки-чхона (в 1940-х гг. упоминался советской печатью как Чо Ги Чен) и Чонъ Тонъ-хёка. Чо Ки-чхон вплоть до своей ранней смерти в 1951 г. был ключевой фигурой в северокорейской литературной элите и оказал огромное влияние на судьбы северокорейской литературы.[8]

Командование 25-й армии, которая в августе 1945 г. разгромила японские войска в Северной Корее, подготовилось к военной кампании на территории полуострова, но оказалось совершенно не готово к управлению теми территориями, которые вдруг оказались под его властью. Даже имевшиеся в частях офицеры корейского происхождения, хорошо владевшие языком, участвовали в войне как «обычные» военнослужащие (например, Чонъ Санъ-чжин был капитаном морской пехоты). В интервью с автором все участники августовских сражений говорили о полном отсутствии в частях переводчиков с корейского. Имевшиеся в частях переводчики владели только японским, и поначалу это затрудняло общение с местным населением, особенно с простыми корейцами, которые не знали языка колонизаторов.[9] Советские военные власти в самом буквальном смысле слова не имели общего языка с теми, кем им пришлось управлять.

В этой обстановке в армии начали активно искать солдат и офицеров, говоривших по-корейски (то есть этнических корейцев – других знатоков языка тогда в СССР практически не было). В конце августа первая группа советских корейцев, примерно 12 человек, была послана в Пхеньян, в распоряжение штаба 25-й армии. К августу 1945 г. все члены этой первой группы уже были военнослужащими Советской Армии. Группу возглавляли майор Михаил Кан и капитан О Ки-чхан. Их главными целями было содействие общению советских военных и местного населения, обеспечение всех видов переводов, и ведение среди местного населения пропагандистской работы. Кан и его группа, в частности, выпускали газету на корейском языке «Чосон синмун». Среди ее редакторов и авторов было несколько корейских писателей, включая уже упоминавшихся выше Чо Ки-чхона и Чонъ Тонъ-хёка.[10]

«Группа Михаила Кана» состояла из спецпропагандистов и теоретически отвечала в первую очередь за перевод и публикацию агитационных материалов. Однако, в ситуации, когда большинство советских офицеров и генералов знали о Корее крайне мало, военнослужащие-корейцы редко ограничивались переводческой деятельностью в узком смысле. Они действовали как консультанты, оказывали существенное влияние на принятие важнейших политических решений. Не удивительно, что первые годы существования КНДР с легкой руки Хо Ун-бэ были впоследствии названы «правлением переводчиков».[11]

В 1945-46 гг. Михаил Кан был, вероятно, самым важным лицом среди советских корейцев, воплощением «правления переводчиков». Правда, Кан покинул Северную Корею в 1948 г. и не играл никакой роли в последующих событиях. Однако в 1945 г. М.Кан имел высшее военное звание среди всех нахожившихся в Северной Корее советских корейцев и сам факт того, что в советских войсках есть майор-кореец, поражал местное население: тем более, что в японской армии, с порядками которой они были знакомы лучше, «майор» было более редким и более высоким званием, чем в советских частях.

Вскоре, в сентябре или октябре, в Пхеньян прибыли и другие советские корейцы-офицеры: Чонъ Хак-чун, Чхве Чонъ-хак, Чхве Хынъ-гук, Чонъ Санъ-чжин, Валентин Цой (Чхве).[12] Однако, к сентябрю 1945 г. стало ясно, что нужды советских военных требуют гораздо больше переводчиков и консультантов, чем в это время имелось во всех вооруженных силах. Поэтому военные решили воспользоваться теми кадровыми ресурсами, которые предоставляла корейская община Средней Азии. Приблизительно в это же время ЦК ВКП(б) собрал информацию о количестве советских корейцев – членов партии. Их насчитывалось 3853, причем подавляюще большинство жило в Казахстане (1719) и Узбекистане (1926). Оставшиеся две сотни корейцев-коммунистов, рассеянные по стране, вероятно, состояли из тех, кто на момент насильственного переселения в 1937 г. находился за пределами Дальнего Востока.[13]

В сентябре-октябре 1945 г. первая группа советских корейцев была отобрана в Средней Азии специально присланными из Москвы офицерами. Отобранные немедленно призывались в армию и отправлялись в Корею. Особое внимание уделялось тем, кто имел хорошее образование и считался «политически и морально надежным», – учителям и тем партийным работникам среднего и низшего звена, которым удалось пережить 1937 г. Большинство призванных были рядовыми и лишь немногие – в частности А.И. Хегай и Канъ Санъ-хо – являлись офицерами запаса и по призыве в армию получили соответствующие звания.[14] После прибытия в Корею многие из них служили в седьмом управлении, а большинство работало переводчиками в советской гражданской администрации.

Документ того времени (докладная записка, направленная в 1946 г.в ЦК ВКП(б)) свидетельствует, что, в Северную Корею в сентябре – ноябре 1945 г. прибыло 128 советских корейцев.[15] Однако не ясно, были ли включены в это число солдаты и офицеры, приехавшие вместе с майором Каном в августе. Вероятнее всего – нет, так как в докладной записке упоминается «группа советских корейцев, направленных в Северную Корею из Средней Азии в сентябре – ноябре 1945 г.». Все те, чьи имена упоминаются в документе, были, как известно из других материалов, призваны в армию после августа. Таким образом, мы можем полагать, что в начале 1946 г. в Северной Корее было уже около 140 советских корейцев.

Весной 1946 г. уже начинала складываться государственная структура КНДР. Нехватка квалифицированных кадров во вновь образованных учреждениях была чудовищной. Советская военная администрация и ее северокорейские подопечные остро нуждилась в людях с организаторскими навыками и хорошим образованием, которые могли бы помочь создать новый государственный аппарат (конечно, построенный по советской модели). Такую потребность ощущало и само северокорейское руководство: в апреле 1946 г. Ким Ир Сен напрямую просил советские власти отправить в Пхеньян больше советских корейцев.[16] С весны 1946 г. советские корейцы, приехавшие в Корею в 1945 г., начали переходить на работу в местные административные органы. При этом они сохраняли советское гражданство и до 1948 г. формально считались советскими военнослужащими.[17]

Важные изменения произошли летом и осенью 1946 г. До этого времени советские корейцы посылались на Север как военнослужащие, а после – уже как гражданские лица. С лета 1946 г. партийные органы стали активно заниматься отбором кандидатов на работу в Северной Корее. С конца 1946 г. решения об отправке советских корейцев в Пхеньян принимались ЦК партии, хотя учитывались и запросы военных. В конце 1946 г. гражданские лица «третьей волны» начали приезжать в Северную Корею. В отличие от своих предшественников, они не были ни сотрудниками разведки, ни военнослужащими. Большинство новоприбывших составляли учителя и другие гражданские специалисты, набранными партийными органами Средней Азии по полученным из Москвы разнарядкам. На деле разница между теми, кто приехал в качестве военнослужащих в 1945 г. и прибывшими позднее их гражданскими коллегами не была слишком большой. В Корее и те и другие выполняли, по сути, одинаковые задачи.

Вначале считалось, что важнейшей задачей гражданских специалистов "третьей волны" будет преподавание русского языка. 11 декабря 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об организации с 1 января 1947 г. при педагогических институтах Алма-Аты и Ташкента шестимесячных курсов для 100 слушателей из числа этнических корейцев, уже имевших высшее образование (по 50 при каждом институте). Целью курсов была подготовка учителей русского языка для учебных заведений Северной Кореи.[18] По воспоминаниям Пак Пёнъ-юля, бывшего слушателя курсов, отбор производился под двойным контролем – и партийных, и военных органов.[19] Именно из числа выпускников этих курсов в основном и отбирались кандидаты на последующую работу в Корее.

10 октября 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило решение об отправке в Пхеньян первой группы специалистов в составе 37 советских корейцев. Годом позже, 27 октября 1947 г., Политбюро приняло решение послать в Корею 34 учителя русского языка (вместе с членами их семей – 107 человек). В марте 1948 г. было принято еще одно аналогичное решение и третья группа – 22 человека (63 – с членами семей) отправилась в Северную Корею.[20] Те, кто вначале приехал в Корею без семей, позже обращались за разрешением пригласить членов своих семей к себе. Такие разрешения обычно давались (по крайней мере, в доступных материалах нет ни одного случая отказа), хотя они должны были быть формально одобрены ЦК ВКП(б).[21]

Есть основания считать, что помимо упомянутых выше трех случаев, Политбюро не направляло в Пхеньян других значительных групп советских корейцев. В этом случае мы можем подсчитать, что в 1946–1948 гг. в Северную Корею было отправлено около 100 специалистов из числа советских корейцев, а также члены их семей. В это число не входят те, кто был послан в Корею военными в 1945-начале 1946 гг. Также как их предшественники из числа военнослужащих, корейцы «третьей волны» в своем большинстве формально оставались советскими гражданами до середины 1950-х гг.

Как уже упоминалось, в соответствии с первоначальным планом главной задачей гражданских групп должно было стать преподавание русского языка, и в первые месяцы после своего приезда новоприбывшие действительно работали в учебных заведениях. Однако острая нехватка квалифицированных кадров и образованных людей в целом была настолько сильна, что большинство из них вскоре было переведено на партийную и государственную работу. Так, Нам Иль (Нам Ир) в прошлом преподаватель Самаркандского педагогического института вскоре стал заместителем главы Отдела образования Временного народного комитета (фактически, заместителем министра образования Северной Кореи). Во время Корейской войны Нам Иль возглавлял Генеральный штаб и впоследствии заменил опального Пак Хон-ёнъа на посту министра иностранных дел КНДР. Пак Пёнъ-юль, который также прибыл в Корею в 1947 г. как учитель, вскоре стал главой Кандонского политического училища – главного центра подготовки южнокорейских партизан и подпольщиков.[22]

Однако с самого начала предполагалось, что не все советские корейцы станут учителями. Например, в январе[23] 1947 г., когда дело уже явно шло к созданию самостоятельного северокорейского государства, Т.Ф. Штыков (будущий первый советский посол в КНДР, а тогда – член Военного Совета округа, курировавший корейские дела) специально просил ЦК найти двух подходящих советских корейцев для последующего назначения секретарями председателя Народного комитета Северной Кореи (Ким Ту-бонъ) и первого секретаря Трудовой партии Южной Кореи (Пак Хон-ёнъ). К тому времени у самого Ким Ир Сена уже был секретарь из советских корейцев. Мы можем предположить, что их присутствие считалось необходимым как для контроля над деятельностью местной администрации, так и для помощи ей.[24]

[1] В беседе с автором Канъ Санъ-хо рассказал о слухах, что отправка этой группы могла быть организована Коминтерном, но по причинам конспирации представлена как независимая акция. Однако, собрание «характеристик» корейских политиков, составленное Центральным комитетом КПСС в 1946 г., констатирует: «Хан Бин... В 1926 году во Владивостоке был исключен за фракционную деятельность из ВЛКСМ. Через Маньчжурию прибыл в Корею, организовал «МЛ группу». Около 6 лет провел в заключении. Затем вместе с Цой Чан Иком эмигрировал в Китай». «Кан Дин... В 1927 году за фракционную деятельность был исключен из ВЛКСМ. Вместе с Хан Бином прибыл в Корею. 10 лет был в заключении» (Характеристики на общественно-политических деятелей Северной и Южной Кореи. Послано Т. Ф. Штыковым Суслову, Центральный Комитет. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ) фонд 17, опись 128, дело 61). Если Хан Пин и Канъ Чжин все же были посланы в Корею Коминтерном, вероятнее всего, это было бы упомянуто в их «характеристиках». В конечном счете, Хан Пин играл заметную роль среди корейской коммунистической эмиграции в Китае. Впоследствии, в 1957-1958 гг., во время репрессий против "яньаньской группировки", он фигурировал как один из главных обвиняемых.
[2] То, что Пак Чжонъ-э училась в Ворошиловском учительском техникуме, подтверждается документом 1946 г. (Характеристики на общественно-политических деятелей Северной и Южной Кореи. Послано Т. Ф. Штыковым Суслову, Центральный Комитет. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 61). В этом же документе говорится, что Ким Ёнъ-бом был послан в Корею в 1931 г. Настоящая фамилия Пак Чжонъ-э – Чхве, традиционно транскрибируемая в России как Цой, но известно только ее русское имя Вера (у нее должно было быть и настоящее, не конспиративное, корейское имя).
[3] Интервью с Канъ Санъ-хо, Ленинград, 7 марта 1990 г.
В 1945-1959 гг. Канъ Санъ-хо, советский учитель, журналист и партийный деятель, работал в КНДР, где был, в частности, директором Высшей партийной школы и заместителем министра внутренних дел.

[4] Ким Хак-чжун. Пук хан 50 нён са (50 лет истории Северной Кореи). Сеул, "Тонъа чхульпханса", 1995. С.92,99.

[5] Биографические данные о Пак Чжонъ-э (Пак Ден Ай) см.:
Пукхан инмёнъ сачжон (Биографический словарь Северной Кореи). Сеул, "Чунъанъ ильбо са", 1990. С.175-176; Suh Dae-sook. Korean Communism 1945-1980: A Reference Guide to the Political System. Honolulu, "University of Hawaii Press", 1980.

[6] Интервью с Ю Сонъ-чхолем, 18 и 29 января 1991 г., Ташкент.
[7] Интервью с Пак Ир Саном (сын Пак Чханъ-ока). Санкт-Петербург, 4 февраля 2001

[8] О роли Чо Ки-чхона в северокорейских литературных кругах, см. интересное исследование Брайана Майерса: Brian Myers. Han Sol-ya and North Korean Literature: The Failure of Socialist Realism in the DPRK. Ithaca: Cornell University Press, 1994, pp. 40, 50-51.
[9] Интервью с Н. Г. Лебедевым, 13 ноября 1989 г., Москва.
Н.Г. Лебедев – советский генерал, в 1945 г. Член военного совета 25-й армии, позже возглавлял Советскую гражданскую администрацию в Северной Корее.

[10] В наши дни много материалов посвящены деятельности этой группы. См., например:Lim Ûn.The Founding of a Dynasty in North Korea. Tokyo, "Jiyu-sha",1982.P. 143-144; Мирок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук (История КНДР в рассекреченных документах). Сеул, "Чунъанъ ильбо са", 1992. С.178-181.
[11]Lim Ûn. The Founding of a Dynasty in North Korea...
[12] Ibid
[13] Материалы находятся в РЦХИДНИ фонд 17, опись 128, дело 988, лист 1-4.&
[14] Мирок Чосон минчжучжуый инмин конъхвагук… С. 178.
Интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград, 31 октября 1990 г.

[15] Докладная записка Суслову, секретарю Центрального комитета КПСС. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 55, лист 5.&
[16] Одно такое письмо Ким Ир Сена было послано в советское Министерство иностранных дел, откуда его переслали в ЦК ВКП(б). См.: Копия письма Ким Ир Сена генералу Романенко. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 205, лист 5.
[17] Интервью с Канъ Санъ-хо, Ленинград, 30 ноября, 1990 г.
[18] Решения советского Политбюро по вопросам, связанным с Кореей. Решение Политбюро от 11 декабря 1946 г. Копия документа находится в коллекции автора.
[19] Интервью с Пак Пёнъ-юлем. Москва, 25 января 1990 г.
[20] Решения советского Политбюро по вопросам, связанным с Кореей. Решение Политбюро от 2 марта 1948 г. Копия документа находится в коллекции автора.
[21] Например, такое разрешение было выдано жене и двум детям Ли Санъ-нама (6 апреля 1948 г., РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 1143, лист 167), жене и трем детям Ким Сынъ-хва, жене и трем детям Афанасия Огая (7 мая 1948 г., РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 1143, лист 168)
[22] Интервью с Пак Пёнъ-юлем. Москва, 25 января 1990 г
[24] Докладная записка П. Струнникова (зав. отделом кадров ЦК) А. А. Кузнецову (секретарь ЦК ВКП(б)). 26 ноября 1947 г. РЦХИДНИ, фонд 17, опись 127, дело 1482, лист 152.




6.Борьба фракций в северокорейском руководстве и становление режима единоличной власти Ким Ир Сена


К сожалению, история Северной Кореи после 1945 г. и, особенно, после окончания Корейской войны и поныне недостаточно хорошо изучена как нашей, так и мировой историографией. Развитие исследований до недавнего времени сдерживалось в первую очередь недостатком материалов. После 1990 г. ситуация стала заметно улучшаться, но большинство новых материалов относится к первым годам после Освобождения страны, к периоду от падения колониального режима (1945 г.) до начала Корейской войны (1950 г.), в то время как последующий период 1953-1965 гг. во многом остается "белым пятном" северокорейской истории. Между тем, пятидесятые годы -- это важнейший период развития КНДР, эпоха, когда происходило формирование той политической и социально-экономической структуры, которая в целом существует в этой стране и поныне.

В настоящей статье вкратце рассматривается история политической борьбы в северокорейском руководстве в 1945-1960 гг. и формирование режима единоличной власти Ким Ир Сена. Поскольку настоящая статья во многом перекликается со статьей о кризисе 1956 года, которая тоже входит в состав настоящего сборника, в ней сделаны необходимые сокращения, и основное внимание уделяется тем событиям, которые предшествовали драматическому выступлению оппозиции на августовском (1956) Пленуме ЦК ТПК, в частности -- ликвидации "внутренней группировки", а также событиям конца пятидесятых годов.

***

Путь к абсолютной власти был для Ким Ир Сена долог и труден, в борьбе за то, чтобы стать единоличным диктатором, ему пришлось проявить немало ума, выдержки и изворотливости. Борьба эта растянулась на многие десятилетия, но наиболее важным, тяжелым и, по сути, решающим ее периодом стали пятидесятые годы, когда группировке Ким Ир Сена пришлось иметь дело с наиболее могущественными и опасными соперниками, устранить которых с политической арены было не так-то просто.

Как известно, после разгрома Японии в августе 1945 г. территория Кореи в соответствии с Потсдамскими договорённостями оказалась расчленённой по 38-й параллели: северная часть страны вошла в советскую зону оккупации, в то время как на юге высадились американские войска. Естественно, что в условиях начинавшейся "холодной войны" обе великие державы сделали все для того, чтобы в находящихся под их управлением районах пришли к власти выгодные им политические силы. При активной поддержке и под постоянным контролем советской оккупационной администрации в Северной Корее началось строительство "нового общества", которое, разумеется, было ничем иным как несколько модифицированной применительно к корейским условиям копией Советского Союза начала пятидесятых годов. В этом отношении советская политика в Северной Корее принципиально мало отличалась от той, которая проводилась в находившихся под советским контролем странах Восточной Европы.

Однако на советскую тактику оказывало немалое влияние то обстоятельство, что в Северной Корее, в отличие от большинства восточноевропейских государств, поначалу было практически невозможно опираться на местных коммунистов. Корейское коммунистическое движение было в целом очень слабо, а в Северной Корее коммунистов вообще практически не было.

Первые коммунистические группы появились в Корее (и среди корейцев в Китае и России) вскоре после 1917 г., однако отношения между этими группами были весьма напряженными. Вся ранняя история корейского коммунистического движения была заполнена столкновениями различных фракций, которые ожесточенно боролись за признание своего формального лидерства со стороны Коминтерна. В 1925 г. при посредничестве Коминтерна была создана нелегальная Компартия Кореи, но просуществовала она недолго. Большинство ее руководителей было арестовано японской полицией буквально через несколько месяцев, а сама Компартия была в 1928 г. распущена специальным решением Исполкома Коминтерна. Причиной этого, весьма необычного, решения стали фракционные дрязги, которые не прекращались и после формального объединения соперничающих коммунистических групп.[1]

В силу этого перед советскими военными властями с первых же недель оккупации со всей остротой встал "кадровый вопрос": в Северной Корее почти не было местных коммунистов, которых можно было бы назначать на ответственные посты. В этой обстановке советское военно-политическое руководство оказалось вынужденным делать ставку не столько на немногочисленных местных коммунистов, которые, вдобавок, зачастую казались ему недостаточно надёжными, сколько на возвращающихся в Северную Корею из-за границы эмигрантов (предпочтение при этом, понятно, отдавалось тем, кто прибывал в Корею из СССР). В силу этого формировавшаяся под прямым руководством советских властей политическая элита КНДР изначально оказалась весьма разнородной, в неё вошли представители нескольких группировок, весьма отличающиеся по своему жизненному и политическому опыту, и действовавших до 1945 г. в совершенно разной обстановке. В сочетании с традиционно характерной для корейской политической жизни фракционностью, это обстоятельство делало в перспективе неизбежной острую борьбу в северокорейской верхушке.

В руководстве КНДР середины сороковых годов чётко выделялись 4 фракции:"местная","яньаньская", "советская" и "партизанская". До 1945 г. эти группировки действовали изолировано и не поддерживали друг с другом почти никаких контактов, так что большинство их руководителей впервые узнало о существовании друг друга лишь в 1945-46 гг.

Политическая история Северной Кореи в 1945-1960 гг. -- это, в первую очередь, история борьбы группировок, история того, как Ким Ир Сен и его сторонники (изначально -- сравнительно малочисленные) сумели потеснить и уничтожить остальные группировки и установить в стране режим неограниченной личной власти Великого Вождя. Во многих отношениях для Ким Ир Сена 1945 -1960 гг. были тем же, чем для Сталина -- период 1924-1936 гг. И Сталин в 1924, и Ким Ир Сен в 1945 были лишь "первыми среди равных", они действовали в окружении куда более авторитетных политических деятелей, и были вынуждены постоянно учитывать наличие оппозиции как внутри, так и за пределами партии. К 1936 г. Сталин, и к 1960 г. Ким Ир Сен стали неограниченными диктаторами, каждое слово которых было законом для всех их подданных.

Что же представляли из себя 4 группировки? В "местную" группировку входили те корейские коммунисты, которые в годы японского колониального режима вели нелегальную работу в самой Корее. В августе 1945 г., сразу после Освобождения Кореи, в Сеуле было объявлено о восстановлении Компартии Кореи и избраны ее временные руководящие органы. Во главе воссозданной Компартии оказался ветеран корейского коммунистического движения Пак Хон Ё н -- один из основателей Компартии Кореи 1925 г. В начале 1930-х гг. Пак Хон Ён недолго жил в СССР, однако вскоре он вернулся в Корею, где неоднократно арестовывался японскими властями, но, выйдя из тюрьмы, вновь возвращался к революционной деятельности. К 1945 г. он был бесспорным лидером всего коммунистического движения в Корее.[2] В то же время надо помнить, что первоначально и сам Пак Хон Ён, и почти все лидеры "внутренней" группировки действовали в Сеуле.

Влияние и авторитет воссозданной компартии стали быстро расти. На первых порах "сеульская" партия была (или, скорее, считалась) общенациональной, то есть ей подчинялись как коммунисты Юга, так и (формально) коммунисты Севера, однако уже в начале 1946 г. Ким Ир Сен при молчаливой поддержке советских властей вывел партийные организации Севера из подчинения Сеулу. К концу 1945 г. Компартия была одной из самых влиятельных политических сил на Юге, и ее влияние не смог подорвать даже ограничения, налагаемые на ее деятельность американской военной администрацией (которая активно поддерживала амбиции правых националистов во главе с Ли Сын Маном, будущим президентом Южной Кореи).

"Яньаньскую" группировку составили те деятели корейского коммунистического движения, которые в 20-30-е гг. покинули страну и уехали в Китай, который тогда, наряду с СССР, был одним из важнейших центров корейской коммунистической эмиграции. Первоначально они в основном находились в Шанхае, но впоследствии, по мере расширения японской агрессии в Китае, многие эмигранты оказались в маленьком городке Яньань, где в те годы располагалась штаб-квартира китайской компартии. Там, в Яньани, в 1942 г. была создана "Лига независимости" (полное название: "Северокитайская Лига независимости Кореи") -- наиболее крупная из всех существовавших за рубежом корейских коммунистических организаций. Лидером и "Лиги независимости", и всей яньаньской фракции стал известный учёный-лингвист Ким Ду Бон. Ким Ду Бон, однако, во многом сторонился практической политики. Первый глава северокорейского государства так и остался в корейской истории скорее как выдающийся лингвист, а не как политик. Поэтому практическими делами яньанской фракции руководил Чхве Чхан-ик, ветеран коммунистического движения.[3] Кроме интеллигентов-эмигрантов, в яньанскую группировку входили многие корейцы, воевавшие в частях китайской Компартии, в рядах 8-й и Новой 4-й Армий. Наиболее известным из этих корейских военных был генерал Ким Му Чжон (более известный под своим псевдонимом Му Чжон), которому суждено было сыграть немалую роль на первых этапах Корейской войны.

"Советская" группировка состояла из многочисленных советских корейцев, которых советское командование с осени 1945 г. стало направлять на работу в КНДР. На первых порах все они служили в органах советской оккупационной администрации, но уже с 1946 г. начался массовый переход советских корейцев на работу в учреждения формирующегося северокорейского режима. Надо сказать, что между "яньаньской" и "советской" группами существовало немаловажное отличие: если большую часть "яньаньцев" составляли люди, родившиеся и долго жившие в самой Корее, то среди приехавших в Пхеньян советских корейцев почти не было тех, кто в своё время эмигрировал в СССР из Кореи по политическим причинам, спасаясь от преследований японской полиции. У этого обстоятельства есть простое и печальное объяснение: в ходе репрессий 1937 г. почти все жившие в СССР корейские политические эмигранты были обвинены в шпионаже в пользу Японии и уничтожены. Поэтому "советская" группировка состояла из людей, которые не только выросли в СССР, но до этого времени в Корее никогда не бывали и никаких связей с ней не поддерживали (у тех, кто такие связи поддерживал, было куда меньше шансов пережить 1937 г.). Исключением были советские корейцы, отправленные в Корею по линии Коминтерна или разведывательных служб, но их количество было очень невелико. В большинстве своём советские корейцы до прибытия в КНДР были школьными учителями, однако некоторую часть этой группировки составляли те немногие корейцы - партийные работники среднего и низшего звена, которым удалось уцелеть в годы сталинских репрессий и насильственного переселения с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Количество направленных в КНДР советских корейцев было весьма значительным - несколько сот человек, в своём большинстве занявших в Северной Корее заметные посты.[4]

"Партизанская" группировка состояла из бывших участников партизанского движения в Маньчжурии во главе с Ким Ир Сеном. Как известно, после захвата Маньчжурии Японией в 1931 г. на оккупированной территории началось партизанское движение, в котором принимали участие как китайцы, так и жившие на этой территории корейцы. В течение нескольких лет партизаны наносили оккупантам немалый урон, но к концу 1930-х гг. положение партизан заметно ухудшилось: японцам удалось нанести партизанским отрядам ряд тяжелейших поражений и фактически сломить вооружённое сопротивление. Немногие уцелевшие партизаны с боями отступили на советскую территорию, где из них летом 1942 г. была сформирована 88-я отдельная бригада. Командиром 1-го (корейского) батальона этой бригады (остальные батальоны состояли преимущественно из китайцев) был назначен Ким Ир Сен, один из известных партизанских командиров, перешедший советско-китайскую границу в конце 1940 г.

Располагавшаяся в лагере под Хабаровском 88-я бригада никакого участия в боевых действиях в Маньчжурии и Корее не принимала, но после победы над Японией ее солдаты и офицеры были направлены в Маньчжурию и Корею, чтобы в качестве советских военнослужащих обеспечивать связи между местным населением и советскими войсками. Так, Ким Ир Сен прибыл в Пхеньян как помощник советского коменданта города. Однако молодой капитан Советской Армии, в прошлом - маньчжурский партизан, быстро привлек внимание советских генералов, которые как раз тогда начали искать наиболее подходящего кандидата на пост руководителя формировавшегося под советским контролем северокорейского государства. Робкие попытки наладить сотрудничество с националистами провалились, и с конца 1945 г. советские военные власти явно сделали ставку на Ким Ир Сена. Уже в декабре 1945 г. Ким Ир Сен был назначен секретарем северокорейского бюро Компартии Кореи, которое на первых порах подчинялось находившемуся в Сеуле ЦК с Пак Хон Ёном во главе.[5]

На начальном этапе коммунистические организации Севера формально подчинялось сеульскому ЦК. Подобное положение не могло не вызывать беспокойства у советских военных властей: ведь получалось, что руководство коммунистическим движением осуществлялось с территории, находящейся под американским контролем. Кроме того, и отношение к Пак Хон Ёну в советских военно-политических кругах было достаточно настороженным: бывший коминтерновец, весьма слабо связанный в прошлом с СССР, казался слишком независимым и ненадёжным для того, чтобы доверять ему руководство всем коммунистическим движением в Корее. Поэтому северокорейское бюро начало постепенно дистанцировать себя от сеульского центра. Можно быть почти уверенным в том, что эта стратегия была выработана советскими военными, которые тогда были абсолютными хозяевами положения в Северной Корее, однако она была на руку и Ким Ир Сену (а также и всей партизанской группировке). [6]

В течение весны 1946 г. с формальной зависимостью северокорейского бюро Компартии Кореи от сеульского ЦК было покончено. К апрелю-маю в Пхеньяне уже действовала отдельная Компартия Северной Кореи, в руководство которой вошли в основном представители "партизанской" и "советской" группировок. Вошли в нее также и те, крайне немногочисленные, корейские коммунисты, которые или действовали на территории Северной Кореи до 1945 г., или прибыли туда в первые месяцы после Освобождения, и которые в силу этого были тесно связаны с "внутренней" группировкой. Сеульское ЦК продолжало руководить коммунистическими организациями в южной части страны, которые были превращены в отдельную Коммунистическую партию Южной Кореи.

Зима 1945/1946 гг. стала временем массового возвращения корейских эмигрантов из Китая. Надо сказать, что советские военные власти явно относились к "янаньцам" с определенным подозрением, что, скорее всего, было отражением уже существовавшей скрытой напряженности в отношениях между Москвой и китайскими коммунистами. В частности, советские власти сорвали предпринятую в октябре 1945 г. попытку ввести на территорию Кореи сформированные в Китае корейские коммунистические части.[7]

Большинство "яньаньцев" вернулось в Корею в конце 1945 г., но, за некоторыми исключениями, они в Компартию Кореи не вступили. Вместо этого в феврале 1946 г. на базе "Лиги независимости" ими была создана Новая народная партия, программа которой была в целом марксистской, но, по сравнению с программой коммунистов, отличалась заметно меньшим радикализмом требований. В Северной Корее, таким образом, возникла аномальная ситуация: в ней фактически существовало две марксистские партии, что нарушало принцип "одна страна -- одна партия" всегда существовавший в коммунистическом движении. Понятно, что советское руководство (и лично Сталин) летом 1946 г. приказали организовать слияние обеих партий.[8] В августе 1946 г. Новая народная партия объединилась с Компартией, образовав Трудовую партию Северной Кореи. Формальным ее руководителем стал Ким Ду Бон, но реальная власть сосредоточилась в руках Ким Ир Сена.[9] Создание отдельной и независимой от Сеула Компартии Северной Кореи, а потом и ее преемницы -- Трудовой партии Северной Кореи стало важным шагом на пути к установлению режима единоличной власти Ким Ир Сена. Возникновение самостоятельной партии означало, что коммунистические организации Севера выводились из под контроля более авторитетного сеульского центра. Ким Ир Сен становился хозяином положения на той территории, которая неизбежно превращалась в главную базу коммунистического движения в стране.

Анализ состава ЦК, избранного на Первом съезде ТПСК, позволяет сделать весьма любопытные наблюдения о расстановке сил внутри партии в этот период. В состав первого ЦК входило 43 человека, а в состав его Постоянного комитета (орган, аналогичный позднейшему Политбюро) - 13 человек.


Таблица составлена по данным Вада Харуки, но с изменениями: Вада Харуки. Ким Иль Сон-гва манчжу ханиль чончжэн. Сеул: Чханчжак-ква пипхёнса, 1992. С.310-312. [10]

Из списка хорошо видно, что в это время роль бывших партизан была ещё не очень велика. В своём большинстве они не имели ни опыта, ни образования, необходимого для деятельности на заметных государственных постах, и поэтому неизбежно оказались поначалу оттерты на второй план. Обращает на себя внимание и то, что сравнительно слабо были представлены в высшем эшелоне ЦК старые подпольщики, наиболее заметные из которых в этот момент действовали в Сеуле и в созданную в Пхеньяне Трудовую Партию Северной Кореи не вошли. В то же время советская и, особенно, яньаньская группировки, как можно видеть из таблицы, были представлены в руководящем органе новой партии очень обильно. Любопытно отметить, что 22 члена первого состава ЦК (ровно половина) впоследствии были репрессированы.[11] Впрочем, реальное количество репрессированных больше, так как во многих случаях люди, о которых переставала упоминать северокорейская печать, также становились жертвами репрессий, о которых просто не объявлялось открыто.

Несколько позднее в результате слияния ряда левых партий Юга в Сеуле была создана Трудовая партия Южной Кореи, руководителем которой стал Пак Хон Ён. Действовала эта партия нелегально. После того как 7 сентября 1946 г. американские военные власти отдали приказ об аресте ее лидеров во главе с Пак Хон Ёном, большая часть партийного руководства в 1946-1947 г. перешла на Север и находилась в Пхеньяне[12]. По мере обострения отношений между Севером и Югом и приближения Корейской войны, тактика южнокорейских коммунистов становилась все более жесткой: политические забастовки, восстания, партизанские операции стали обычными методами их деятельности.

В 1946-1949 гг. на территории Северной Кореи действовали фактически две сети партийных организаций: северокорейская и южнокорейская. Последняя, впрочем, была не очень многочисленной, и играла роль тыловой базы южнокорейского подполья. На территории Севера находилась, в частности, школа, которая готовила кадры для партизанских и диверсионных операций, многочисленные склады, мастерские, типографии и радиостанции -- словом, вся сложная инфраструктура, без которой невозможно ведение интенсивной партизанской войны. Однако тот факт, что южнокорейские партийные организации действовали на территории, где хозяином положения был Ким Ир Сен и "его" партия, и что они во многом зависели от военно-технической, материальной и финансовой помощи, предоставляемой правительством Ким Ир Сена (или -- советским властями через правительство Ким Ир Сена), означало немалую реальную зависимость южан от северного руководства.

Окончательное подтверждение новый, зависимый, статус южнокорейских коммунистов получил в июне 1949 г., когда произошло слияние Трудовых партий Севера и Юга в единую Трудовую партию Кореи (ТПК). Председателем новой партии стал Ким Ир Сен, в то время как Пак Хон Ён, который еще 4 годами ранее был бесспорным лидером всех корейских коммунистов, должен был удовлетвориться достаточно скромным постом заместителя председателя партии. Другим заместителем Ким Ир Сена стал Хо Га И, неформальный лидер советских корейцев, великолепный организатор и знаток партийной бюрократии.

[1] Литература, посвященная ранней истории коммунистического движения в Корее, не очень обширна. Помимо южнокорейских публикаций, можно назвать работы Р.Скалапино и Ли Чон-сика, а также Со Дэ-сука: Dae-sook Suh. The Korean Communist Movement, 1918-1948. Princeton, Princeton University Press, 1967; Robert Scalapino & Chong-sik Lee. Communism in Korea. Berkley, The University of California Press, 1972.
[2] Подробное исследование политической и публицистической деятельности Пак Хон Ёна см.: Пак Чонъ-со:нъ. Пак Ёон Ён рон. Сеул, Инган саранъ, 1992.
[3] Сим Чи-ён. Итхёчжин хёкмёнъга-ый чосанъ: Ким Ду-бонъ ёнгу. Сеул, Инган саранъ, 1993. С.74-86.
[4] К сожалению, сейчас не представляется возможным сказать, сколько же всего советских корейцев было направлено на работу в КНДР. Хо Ун-бэ, писавший под псевдонимом Лим Ын, сообщает, что на 1 января 1949 г. в Пхеньяне находилось 428 советских корейцев (Lim Un. The Founding of a Dynasty in North Korea. Tokyo, Jiyu-sa, 1982. P.146). Разумеется, цифра эта будет уточняться по мере появления новых документов, однако она, скорее всего, не очень далека от истины.
Цифра эта может показаться не очень большой, но следует учесть, что в своем большинстве эти люди относились к высшему эшелону северокорейского руководства и их влияние на северокорейскую политику было весьма существенным.

[5] Suh Dae-sook. Kim Il Sung. The North Korean Leader. New York, 1988. P.71.
[6] Иногда можно встретить утверждения, что кандидатура Ким Ир Сена поддерживалась советскими военными, в то время как находившиеся в Сеуле дипломаты (в первую очередь -- Шабшин) выступали против нее и склонялись к тому, что следует поддерживать Пак Хон Ена. Не исключено, что эти утверждения справедливы, но следует помнить и том, что Ф.И.Шабшина -- вдова Шабшина и человек весьма информированный (один из ведущих советских специалистов по Корее), в разговоре со мной категорически опровергала эти утверждения (Интервью с Ф.И.Шабшиной, 23 января 1992 года, Москва).
[7] Подробное изложение событий, основанное на интервью с их участниками, см.: Мирок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук. Сеул: Чунан ильбо са, 1992. С.148-155.
[8] В настоящее время есть все основания утверждать, что решение о слиянии партий было принято (или, точнее, доведено до корейских лидеров) летом 1946 г., во время тайного визита Ким Ир Сена и Пак Хо Ена в Москву: Мирок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук. Сеул: Чунъан ильбо са, 1992. С.235-241.
Появившаяся в последнее время информация показывает, что само создание Новой народной партии в феврале 1946 г. могло быть специально задумано советскими властями и северокорейскими левыми как способ подорвать популярность независимой и потенциально оппозиционной право-националистической Демократической партии. Именно этим может объясняться умеренность программы Новой народной партии. См.: Мирок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук (ха). Сеул: Чунъан ильбо са, 1993. С.78-83.

[9] Литература об объединении партий сейчас весьма обширна. Можно назвать: Сим Чи-ён. Итхёчжин хёкмёнъга-ый чосанъ: Ким Ду-бонъ ёнгу. Сеул, Инган саранъ, 1993. Сс. 118-124.
Ряд новых материалов, касающихся закулисных маневров в руководстве обеих партий и действий советской стороны, опубликован в: Мирок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук (ха). Сеул: Чунан ильбо са, 1993. С.223-228.

[10] Внесенные нами в таблицу изменения связаны с двумя обстоятельствами. Во-первых, Пак Чжон Э отнесена не к "внутренней", а к "советской" группировке. Во-вторых, мы не согласны с решением Вада Харуки отнести всех тех членов ЦК, которые до 1945 г. находились на территории Северной Кореи, к "внутренней" группировке. Большинство этих людей (а их в составе ЦК насчитывалось 15), до 1945 г. не имели никаких контактов с нелегальным коммунистическим движением, и их путь к власти начался уже после Освобождения. Некоторые из них были первыми северокорейскими технократами, другие представляли из себя партийных работников более традиционного типа. Однако, они вступили в партию они уже после Освобождения, и единственной партией, которую они знали, была для них именно партия Ким Ир Сена, которому они, подобно партизанам, были обязаны своей карьерой. И по жизненному опыту, и по мировоззрению они не имели с "внутренней" группировкой ничего общего.
[11] Подсчет по: Пукхан инмён сачжон (Биографический словарь Северной Кореи). Сеул, 1990.
[12] На протяжении долгого времени было известно, что сам Пак Хон Ён окончательно перешёл на Север вскоре после неудачи октябрьского восстания 1946 г. [Ян Хан Мо. Намнодан-ый моллак-гва Пак Хон Ён-ый чхвеху (Гибель Трудовой партии Южной Кореи и конец Пак Хон Ёна). -"Пукхан", 1985, #8].
Собранные в последние годы материалы позволили уточнить время перехода, который, скорее всего, произошел 6 октября. См.:

"Чунъан ильбо", 5 мая 1995
Чон Хён Су. 'Штыков ильги'-га мальханын пукхан чонъгвон-ый сонълип квачжонъ. "Ёкса пипхён", # 30, 1995. С.154.



До конца сороковых годов все непростые политические маневры производились, скорее, по инициативе советских властей, а не Ким Ир Сена и его окружения. Едва ли можно сомневаться в том, что все три важнейшие события этого периода истории ТПК -- обособление Компартии Северной Кореи, слияние левых партий в Трудовую Партию на Севере и слияние левых партий на Юге -- были результатами прямых распоряжений советских властей.[1] По-видимому, советские власти выступили инициаторами и слияния Трудовых партий Севера и Юга в 1949 г.[2] Поскольку в тот момент Ким Ир Сен воспринимался в Москве как идеальный "наш человек в Пхеньяне", его интересы и интересы советских властей в целом совпадали. Основная цель всех этих разделений и слияний была достаточно ясна: во-первых,-- создать единую общекорейскую коммунистическую партию, во-вторых, - обеспечить руководящее положение в этой партии за Ким Ир Сеном, который в силу ряда причин представлялся наиболее приемлемым для СССР кандидатом на этот пост. К концу 40 -х гг. обе эти задачи были успешно решены.

Нельзя не заметить, что в 1945-1946 гг. партизанская группировка была наименее влиятельной и, казалось, что большинство ее членов, несмотря на их бесспорные заслуги перед корейским коммунистическим движением, имеет весьма мало шансов на заметную карьеру (не говоря уж об установлении собственной монополии на власть). Бывшие партизаны, во-первых, в своем большинстве не имели достаточного образования. В то время как среди ведущих членов остальных группировок высшее образование было обычным явлением, если не нормой, очень немногие партизаны смогли окончить даже среднюю школу, а некоторые из них были просто неграмотны.[3] Не имели они, во-вторых, и настоящей известности в стране. Во внутренней и яньаньской группировках было немало людей, которые на протяжении долгого времени находились в центре политической и культурной жизни колониальной Кореи, деятелей, имена которых к 1945 г. немало значили для корейской интеллигенции. Напротив, большинство партизан было выходцами из бедных крестьянских семей Маньчжурии и Северной Кореи, и их имена едва ли были известны кому-либо за пределами их родных деревень.[4] В-третьих, у партизан не было и практического опыта, который был бы полезен в условиях строительства социалистической Кореи (в этом отношении советские корейцы, бывшие профессиональные управленцы и чиновники, были вне конкуренции). Конечно, партизаны имели некоторый военный опыт, но даже и он был достаточно ограничен и не всегда применим к условиям регулярной армии.

Однако, несмотря на эти очевидные недостатки, именно партизаны в конце концов вышли победителями из фракционной борьбы. Решающую роль в этом сыграло то, что советские власти сделали ставку на Ким Ир Сена, и превратили бывшего капитана Советской Армии в правителя Северной Кореи. После этого Ким Ир Сен начал последовательную борьбу за укрепление своей власти, и его опорой в этой борьбе были преданные ему бывшие партизаны. Впрочем, не только личная преданность (роль которой нельзя ни отрицать, ни преуменьшать), но и вполне материальные и карьерные интересы заставляли партизан группироваться вокруг будущего Великого вождя. Бывшим партизанам без поддержки сверху было бы невозможно конкурировать в борьбе за посты и влияние с "яньаньцами" или с советскими корейцами, многие из которых обладали и образованием, и немалым административным опытом. Ким Ир Сен также знал, что всегда может рассчитывать на безусловную поддержку своих товарищей по оружию. В шестидесятые годы члены партизанской группировки почти монополизировали высшую власть в стране, и, позднее, передали свои привилегии по наследству своим детям. Можно быть уверенным в том, что полная победа изначально слабой партизанской группировки была бы немыслимо, если бы не сознательная линия Ким Ир Сена на карьерное выдвижение в первую очередь своих былых соратников.

К концу сороковых годов Ким Ир Сен стал руководителем северокорейской партии и государства, печать все чаще стала именовать его "Вождем" (кор. сурён) -- термин, ранее применявшийся по отношению к Ленину и Сталину. Однако лидерство Ким Ир Сена в конце 40-х гг. было весьма условным. С одной стороны, его жестко ограничивали советские представители и советники, без консультации с которыми не могло быть принято ни одно сколь-либо важное решение.[5] С другой стороны, Ким Ир Сену приходилось считаться с наличием в руководстве КНДР и ТПК 4 группировок и лавировать между ними при проведении тех или иных решений. Ким Ир Сен стремился к полноте власти, но получить ее он мог, лишь отделавшись от советского контроля и нейтрализовав своих возможных противников из трех "чужих" группировок. На протяжении 50-х гг. Ким Ир Сену удалось справиться с этими двумя труднейшими задачами и стать полновластным правителем Северной Кореи. То, каким образом Ким Ир Сен сумел выйти из под советского контроля - тема отдельного исследования. Здесь же нам хотелось бы сосредоточиться на том, как Ким Ир Сену и его окружению удалось разделаться с многочисленными и опасными конкурентами из других фракций тогдашнего северокорейского руководства и сосредоточить в своих руках неограниченную власть.

Различие 4 фракций было весьма чётким. Конечно, возможны были и некоторые сложные случаи, когда один и тот же человек мог быть отнесен сразу к нескольким группировкам. Такой неоднозначной фигурой была, например, Пак Чжон Э (Вера Цой). Она долго жила в СССР, потом была заброшена для нелегальной работы в Корею, установила там связи с местными подпольщиками, но после Освобождения одной из первых стала ориентироваться на партизан Ким Ир Сена. Она, таким образом, может быть отнесена сразу к трем фракциям. Однако эта и ещё несколько подобных ситуаций нетипичны, в целом грани между фракциями были весьма чёткими и принадлежность человека к той или иной конкретной группировке обычно не вызывала сомнений ни у него самого, ни у окружающих. Это был не его выбор, а естественная производная его биографии, того, откуда в 1945-1948 гг. он прибыл в Корею, и того, что он делал дол 1945 г.

До конца 1940-х гг. противоречия между 4 основными фракциями загонялись вглубь. Немалую роль играли в этом и советские власти, которые не без основания опасались обострения фракционной борьбы, и, выдвигая на первый план Ким Ир Сена и "советскую" группировку, в то самое время старались обеспечивать некоторое равновесие сил. Это равновесие очень хорошо заметно при анализе состава ЦК ТПК второго созыва, сформированного в марте 1948 г., в котором существовало чуть ли не арифметическое равенство всех 4 группировок. Особенно ярко это проявилось в его высшем, наиболее важном эшелоне, то есть в его Постоянном Комитете (так тогда называлось Политбюро). В состав Постоянного Комитета вошло 15 человек. Три группировки (советская, яньаньская и внутренняя) имели там по четыре представителя, а партизанская -- три, так что равенство было просто идеальным.[6]

Тем не менее, отношения между группировками уже с самого начала не были идилличными. Представители каждой из фракций, связанные общим прошлым, общими взглядами и привычками, держались особняком, у каждой фракции был свой круг неформального общения, свои признанные и полупризнанные лидеры. Так, среди "советской" группировки на первый план довольно быстро выдвинулся А.И.Хегай, в доме которого постоянно собирались советские корейцы. Взаимная настороженность между фракциями тоже давала себя знать с самого начала. Представители "местной" группировки относились с подозрением к "янаньцам" и "советским" как к эмигрантам, не имевшим отношения к собственно подпольной борьбе. "Партизаны" недолюбливали "советских", считая их как бы и вовсе ненастоящими корейцами, а те, в свою очередь, свысока относились "партизанам" как к людям малообразованным и не имеющим никакого опыта хозяйственного и административного руководства. Список этих противоречий можно было бы продолжать довольно долго, даже сейчас, спустя полвека, в ходе бесед с участниками тех событий автору не раз приходилось ощущать, каких заметных масштабов достигала эта взаимная неприязнь или, по меньшей мере, отчуждение в корейском руководстве рубежа 40-х и 50-х годов.[7] Питательной почвой для этих разногласий служила корейская политическая культура, для которой всегда была характерна тяга к фракционности, дроблению. Ким Ир Сен умело воспользовался этими разногласиями.

Напряжённость в отношениях группировок периодически прорывалась уже в первые годы существования КНДР. Так, один из советских корейцев рассказывал мне, что уже в 1947 г. он слышал о том, что в своём кругу многие из бывших партизан не только очень зло отзывались о выходцах из СССР и Китая, но и говорили, что со временем надеются отделаться от этих людей.[8] В то же время тогда такие мысли приходилось держать при себе: фракционная борьба жестко пресекалась.

Некоторые из советских дипломатов и военных с самого начала осознавали, что фракционность является серьезной потенциальной угрозой для стабильности нового режима. Подтверждением этому стало письмо, которое 20 апреля 1948 г. В.В.Ковыженко направил в ЦК КПСС. В настоящее время копия этого письма находится в архиве автора. В то время В.В.Ковыженко, впоследствии -- известный дипломат, был работником Политуправления 25-й армии. В своем письме В.В.Ковыженко коротко обрисовал фракционный состав северокорейского руководства. Он выделил четыре группировки в тогдашнем руководстве ТПК: 1) бывшие подпольщики (руководителем их он считал Пак Хон Ёна); 2) вернувшиеся из Китая эмигранты-партизаны (к ним, помимо Ким Ир Сена и Чхве Ён Гона, он также относил и Ким Му Чжона); 3) советские корейцы; 4) вернувшиеся их Китая эмигранты-интеллигенты во главе с Ким Ду Боном. По-видимому, письмо В.В.Ковыженко является первым официальным документом, в котором о существовании группировок в ТПК заявлено с полной четкостью. Следует отметить, что В.В.Ковыженко ни в коем случае не относит Ким Ир Сена и его партизан к советской группировке (как довольно долго делали зарубежные наблюдатели). Другая любопытная черта письма: хотя оно и было написано за полтора года до формального объединения Трудовых партий Севера и Юга, они фактически рассматриваются как единая организация. В.В.Ковыженко даже упоминает мимоходом о предстоящем их объединении как о деле, в принципе, решенном.

Письмо заполнено подробными описаниями конфликтов и интриг между фракциями, которые уже к 1948 г. достигли немалого размаха. При этом особое внимание уделяется кампании против выходцев с Юга и лично против Пак Хон Ёна, отношения к которому в официальном уже тогда было натянутым. По словам В.В.Ковыженко: "Уже в конце 1946 г. стало заметно это охлаждение Ким Ир Сена, имеющего слабость прислушиваться к льстецам и подхалимам, по отношению к Пак Хон Ёну и его товарищам из Южной Кореи". Можно привести только один их множества эпизодов, о которых идет речь в письме. Еще в 1946 г. Шабшин, в те времена - - сотрудник советской военной разведки, активно общавшийся с Пак Хон Еном и высоко его ценивший, написал (под корейским псевдонимом) статью под названием "Пак Хон Ён -- великий патриот корейского народа". Однако официальные корейские газеты отказывались печатать эту статью, сылаясь на то, что она вызовет неудовольствие Ким Ир Сена. Только после "определенного нажима" (выражение Ковыженко) со стороны советской военной администрации, в которой Шабшин играл немалую роль, статью напечатали. Тем не менее, ее название было изменено на более безобидное "Пак Хон Ён -- один из видных деятелей Кореи". Рассказывает В.В.Ковыженко и о слежке, которую люди Ким Ир Сена вели за выходцами с Юга.

По поводу причин всех этих разногласий, В.В.Ковыженко замечает: "В основе всех недоразумений и натянутых отношений между этими группами лежат не какие-либо принципиальные расхождения по важнейшим политическим вопросам (в этом отношении между руководством обеих партий имеется достаточное единство взглядов), а личные интересы -- борьба за руководящие посты, при общей склонности корейских деятелей к групповщине и всевозможным взаимным интригам, что усугубляется недостатком опыта и политической зрелости". В.В Кавыженко говорит, что он обсуждал ситуацию с советскими генералами -- Н.Г.Лебедевым и А.А.Романенко, а также с полковником Игнатьевым, но принятые теми меры оказались неэффективными: отношения между группировками продолжали ухудшаться.

Хотя, как мы видим, некоторые акции Ким Ир Сена и его сторонников и вызывали в Москве беспокойство, но в целом до 1950 г. интересы советских властей и Ким Ир Сена в целом совпадали. Однако в начале 50-х гг. положение Кореи существенно изменилось. Корейская война, начавшаяся летом 1950 г. внезапным нападением Севера на Юг, вопреки ожиданиям северокорейского руководства, разделявшимися Москвой и Пекином, не привела к объединению страны под знаменами КНДР. Наоборот, только вступление на территорию Корейского полуострова китайских частей (т.н."китайских народных добровольцев") спасло северян от полного разгрома. Естественно, что присутствие на Севере китайских войск, которые взяли на себя основную тяжесть ведения военных действий, привело к усилению там китайского влияния за счёт советского, которое заметно слабело, хотя все равно осталось значительным. В то же время, Ким Ир Сен в условиях войны окончательно завершил консолидацию своей власти, и более не нуждался в советской поддержке. Наоборот, можно предположить, что постоянный советский контроль стал все более раздражать его. К счастью для Ким Ир Сена, новая ситуация позволяла ему начать постепенное освобождение от этого контроля.

Первым признаком того, что Ким Ир Сен изменил свою линию поведения, стало устранение А.И.Хегая, лидера "советской" группировки, бывшего советского партработника, который одно время даже занимал пост Первого Секретаря ТПК (сам Ким Ир Сен был Председателем партии). Для Ким Ир Сена А.И. Хегай был одним из символов советского контроля, от которого так хотелось отделаться. О роли А.И.Хегая в создании ТПК и о его трагической судьбе речь идет в другом месте, сейчас же достаточно сказать, что в ноябре 1951 г. он был снят со своего поста, а летом 1953 года погиб. Официально было сообщено о его самоубийстве, однако ряд обстоятельств заставляет предполагать, что в действительности он был убит.[9]

Одновременно с этим Ким Ир Сен нанес удар и по яньаньской группировке. 21 декабря 1950 г., то есть сразу же после того, как китайское вмешательство спасло КНДР от полного разгрома, в Канге, у китайской границы, собрался экстренный пленум ЦК ТПК. В ходе Пленума Ким Ир Сен возложил на ряд северокорейских руководителей ответственность за недавние поражения. Среди обвиненных был и Му Чжон, наиболее известный из яньаньских генералов. Все "виновные" были исключены из партии, но вскоре те из них, кто принадлежал к "партизанской группировке" были реабилитированы и впоследствии сделали немалую карьеру. Исключением стал Му Чжон, которому пришлось вернуться в Китай, где он вскоре умер.[10] В конце войны Ким Ир Сен устранил и другого заметного лидера яньаньцев -- Пак Ир У. По слухам, непосредственной причиной падения этого видного политика, доверенного лица Мао в Корее, стали его резкие критические высказывания в адрес Ким Ир Сена. Вероятно, однако, что Ким Ир Сен также стремился нейтрализовать человека, который явно метил в реальные лидеры "яньаньской группировки".[11]

Расправа с А.И.Хегаем и Пак Ир У ослабила позиции и советских, и китайских корейцев, но в тех условиях Ким Ир Сен не мог начинать серьезную атаку против них: слишком велик был риск прямого вмешательства Москвы или Пекина. Первый свой удар "партизаны" нанесли по "местной" группировке, которая не имела особых связей ни в Китае, ни в СССР и поэтому не могла рассчитывать на защиту извне. Более того, судя по воспоминаниям некоторых советских дипломатов, в Москве с некоторым подозрением относились к Пак Хон Ёну и его сторонникам - бывшим коминтерновцам, долгое время работавшим в условиях сначала японской, а потом американской оккупации. Лишённые внешней поддержки, бывшие подпольщики становились наиболее удобными и безопасными жертвами, к борьбе с которыми можно было привлечь не только "партизан", но и представителей других группировок. Кроме того, в конце 1952 г., когда война уже явно завершалась, вопрос о контроле над партизанскими и подпольными группами на Юге был уже не так важен, поэтому возможное негативное влияние расправы с "местной" группировкой на отношения с нелегальными организациями Юга и с партизанским движением там можно было до определенной степени игнорировать.

Сигналом к атаке на "местную" группировку стала большая речь, с которой Ким Ир Сен выступил на декабрьском (1952 г.) пленуме ЦК ТПК. Хотя в речи (по крайней мере, в том ее варианте, что публикуется сейчас в открытых корейских изданиях) почти не было прямых упоминаний деятелей "местной" группировки, но многочисленные обличения фракционизма имели вполне определённую направленность.[12] Куда более конкретно на этом пленуме высказывался Пак Чхан Ок, секретарь ЦК ТПК, который после отстранения А.И.Хегая претендовал на роль ведущего деятеля "советской" группировки (и, увы, отличался немалой активностью во фракционных интригах). В своих выступлениях он жестко критиковал многих бывших руководителей Трудовой Партии Южной Кореи.[13]

15 января 1953 г., то есть непосредственно после декабрьского пленума, Пак Чхан Ок жаловался первому секретарю советского посольства В.А.Васюкевичу на конфликты и грызню группировок. По его словам, в конце 1952 г. эти конфликты заметно обострились. О положении дел в руководстве ЦК ТПК он сказал: "Работать крайне трудно. Те или иные мероприятия партии и правительства проводятся медленно, под большим нажимом... Ряд партийных и государственных работников не доверяет сообщениям корейского радио. Усилились пережитки сектантства и группировщины, "недовольные" стараются привлечь на свою сторону колеблющихся и т.п... Положение дел было таково, что необходимо было этот вопрос поставить на V пленуме ЦК, что и было сделано Ким Ир Сеном в его докладе... При постановке этого вопроса на Пленуме ЦК преследовались следующие три цели: во-первых, серьезно предупредить всех фракционеров, что партия будет вести решительную борьбу против любых проявлений фракционной деятельности в партии; во-вторых, отколоть от фракционеров колеблющихся, менее устойчивых членов партии и в-третьих, дать возможность партийным организациям поднять на должную высоту критику и самокритику и этим самым улучшить работу партийных организаций, поднять на более высокий уровень работу партийного и государственного аппарата.[14]

После декабрьского пленума положение "местной" группировки ухудшилось, а вскоре начались и аресты. В самом начале 1953 г. по Пхеньяну распространились слухи о якобы имевшей место неудачной попытке государственного переворота. Вслед за этим стало известно об аресте ряда руководителей "местной" группировки. Это были в большинстве своём люди, связанные с проводившейся на Севере подготовкой партизанских отрядов и диверсионных групп, предназначенных для действий в Южной Корее. Именно их и обвинили в подготовке переворота.

[15] Впоследствии Пак Чхан Ок постоянно информировал советское посольство о том, как развиваются события вокруг дела Пак Хон Ёна -- Ли Сын Ёпа, и каждый раз, когда следствию удавалось выбить из арестованных очередные абсурдные признания, сообщал о них советским дипломатам.

[1]"Для содействия и ускорения решения вопроса объединения компартии, Народной партии и Новой народной партии в Южной Корее, генерал-лейтенант тов. Сорокин (начальник Политуправления Приморского округа, в подчинении у которого находилась 25-я армия -- А.Л.) предлагает провести следующие мероприятия:

1. Отправить от имени лидеров демократических партий Северной Корее письмо Ё Ун Хёну с требованием проводить в дальнейшем твердую линию в вопросе объединения левых партий в Южной Корее. В случае если это письмо не окажет должного воздействия на Ё Ун Хёна, лидером объединенной партии в Южной Корее вместо него подготовить Хо Хона.

2. Опубликовать в печати решения компартии и Новой народной партии, одобряющие исключение из рядов этих партий в Южной Корее раскольников, оппозиционеров, противодействующих объединению левых партий в Южной Корее, как пособников реакции и врагов демократии.

3. Открыть широкую пропагандистскую компанию с целью разоблачения деятельности реакции на юге Кореи.

Лидера Новой народной партии в Южной Корее Пэк Нам Уна решением ЦК Новой народной партии отозвать для работы в Северной Корее"

(РЦХИДНИ, фонд 17, опись 128, дело 205)

Из документа очевидна степень советского контроля. Любопытно, что из текста видно, что первоначально руководителем объединенной партии на Юге должен был стать не Пак Хон Ён, а Ё Ун Хён (или же Хо Хон). Иначе говоря, и на Юге должен был быть разыгран тот же сценарий, что и на Севере, где формальным главой партии стал не лидер коммунистов Ким Ир Сен, а руководитель Новой Народной партии Ким Ду Бон.

[2] В апреле 1948 г. В.В.Ковыженко (тогда -- полковник, служивший в 25-й армии) направил письмо в ЦК КПСС, в котором мимоходом говорит: "в будущем, когда придет время для объединения Трудовой партии Северной и Южной Кореи" (письмо В.В. Ковыженко Л.С.Баранову, 20 апреля 1948 г. Архив автора). Из этого видно, что идея слияния существовала уже тогда, за год с лишним до того момента, когда объединение партий действительно произошло.
[3] По подсчетам Вада Харуки, ведущего эксперта по истории корейского партизанского движения в Маньчжурии, из 36 партизан, о социальном происхождении которых имеются сведения, 30 было выходцами из низов (крестьяне и низшие городские слои). Показательно, что только об одном из партизан известно, что он имел законченное высшее образование, да и количество бывших партизан, учившихся в средней школе, было невелико -- семь (большинство при этом курса не закончило). Как отмечает Вада Харуки, "Подавляющее большинство партизан составляли люди, которые до момента вступления в партизанские отряды не имели возможности получить какое-либо образование". См.: Вада Харуки. Ким Иль Сон-гва манчжу ханиль чончжэн. Сеул: Чханчжак-ква пипхёнса, 1992. С.302-303.
[4] Вада Харуки удалось выявить сведения о месте рождения 35 партизан. 20 из них происходило из отдаленных (и отсталых) северо-восточных провинций Северная и Южная Хамген, еще 8 родилось в Маньчжурии, и 2 -- в иных районах Китая. Ни один из партизан не был рожден в Сеуле, и единицы происходили из наиболее развитых и политически значительных провинций центральной Кореи: Вада Харуки. Ким Иль Сон-гва манчжу ханиль чончжэн. Сеул: Чханчжак-ква пипхёнса, 1992. С.301-302.
[5] Запись беседы с Н.Г.Лебедевым. Москва, 13 ноября 1989 г.
Н.Г.Лебедев - советский генерал, в 1945 г. - член Военного Совета 25-й армии, позднее - глава Советской Гражданской Администрации.

Косвенным указанием на то, что память не подвела Н.Г.Лебедева, является то обстоятельство, что в первой Программе ТПК, принятой в августе 1946 г. конечной целью партии провозглашается создание именно "народной республики" (первую редакцию Программы см.: Пукхан хёндэ са. Ёнгу-ва чарё. (Современная история Северной Кореи. Исследования и материалы). Сеул, "Кондончхе", 1989, с.419.

[6] Список политбюро (с включением в него избранных позднее членов) приведен в: Dae-sook Suh. Korean Communism, 1945-1980: A Reference Guide to the Political System. Honolulu, The University of Hawaii Press, 1981.
[7] Интервью с Ким Чханом. Ташкент, 15 января 1991 г.
Интервьюс Ю Сон Гором, 22 января 1991 года, Ташкент.

[8] Запись беседы с Ю Сон Гором. Ташкент, 22 января 1991 г.
Ю Сон Гор - советский учитель (впоследствии - офицер милиции), в 1945-1960 гг. находился на работе в КНДР, где занимал ряд заметных постов в армии.

[9] Подробные данные о жизни и деятельности А.И.Хегая читатель может найти в статье, которая включена в настоящую книгу.
[10] Suh Dae-sook. Kim Il Sung. The North Korean Leader. New York, 1988. P.122-123.Подробнее о судьбе Му Чжона см.: Мирок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук. Сеул: Чунан ильбо са, 1992. С.135-148.
[11] О падении Пак Ир У, в частности, см.: Suh Dae-sook. Kim Il Sung. The North Korean Leader. New York, 1988. P.142.
[12] Ким Ир Сен. Сочинения. Пхеньян, 1980-.Т.7. С.386.
[13] Пукхан чонлам (Северокорейское обозрение). Сеул, 1983. С.294.
[14] Запись беседы Васюкевича В.А. (первый секретарь Посольства СССР в КНДР) с Пак Чхан Оком (секретарь ЦК ТПК) 15 января 1953 года. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44.
[15] Запись беседы Васюкевича В.А. (первый секретарь Посольства СССР в КНДР) с Пак Чхан Оком (секретарь ЦК ТПК) 15 января 1953 года. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44.




3 августа 1953 г., всего через неделю после подписания перемирия, которое положило конец Корейской войне, в Пхеньяне открылся первый в истории КНДР крупный политический процесс. Впрочем, ему суждено было стать и последним таким процессом, так как суд над Пак Хон Ёном носил полузакрытый характер, а впоследствии северокорейский режим вообще отказался от организации пышных судебных спектаклей.

Процесс продолжался 4 дня. Перед Верховным судом КНДР предстали 12 человек во главе с Ли Сын Ёпом, бывшим секретарем ЦК ТПК. Все обвиняемые были ветеранами коммунистического движения, после Освобождения входили в высшее руководство Трудовой Партии Южной Кореи, а к моменту ареста находились на весьма заметных постах в КНДР, занимаясь главным образом руководством деятельностью подполья и партизанских отрядов на юге страны. Кроме Ли Сын Ёпа, среди обвиняемых выделялись Пэ Чхоль, бывший заведующий так называемым "отделом связи" ЦК ТПК -- специальным подразделением, которое занималось организацией нелегальной деятельности в Южной Корее, его заместители Пак Сын Вон и Юн Сун Даль, заместитель министра пропаганды Чо Иль Мён. Против них было выдвинуто четыре основных обвинения: подготовка государственного переворота; подрыв коммунистического движения на юге страны; сотрудничество с японской полицией в годы оккупации; шпионаж в пользу США. [1]

Кроме того, инкриминировалась подсудимым и подготовка прямых подрывных акций. Так, обвиняемый No.1 - Ли Сын Ёп заявил, что еще в июле 1950 г. Нобл сообщил ему, что американцы намечают на конец сентября 1950 г. высадку крупного десанта в Корее и последующее наступление до корейско-китайской границы. По словам Ли Сын Ёпа, Нобл потребовал организовать в Пхеньяне восстание в поддержку наступающих американо-южнокорейских войск. [2] Пожалуй, вот тут чувство меры определенно изменило организаторам процесса. Даже если отвлечься от того обстоятельства, что, как нам сейчас хорошо известно, само планирование Инчхонской операции началось только в конце июля [3], и что само решение пересечь 38-ю параллель было принято уже в ходе боевых действий, весьма странной выглядит мысль о том, что американцы сообщили своему агенту столь секретную информацию как конкретную дату высадки, да еще за 2 месяца до самой операции!

Однако главным из выдвинутых было обвинение в подготовке военного переворота. Как было заявлено на суде и послушно подтверждено подсудимыми, подготовка этого переворота началась еще в сентябре 1951 г., причем дата его неоднократно переносилась и в конце концов он был, дескать, намечен на первый выходной сентября 1952 г. [4] Заговорщики якобы собирались сместить Ким Ир Сена и людей из его ближайшего окружения и сформировать новое правительство. На суде был даже сообщен его примерный состав: премьер-министр Пак Хон Ён, его заместители - Чан Си У и Чу Ён Ха, первый секретарь ЦК ТПК - Ли Сын Ёп. [5] Переворот должен был, как утверждалось, произведен силами подчинявшихся обвиняемым отрядов Кымгансанского училища - центра по подготовке партизанских и разведывательно-диверсионных формирований для действий на Юге. Разумеется, прозвучала (хотя как-то робко, неохотно и малодетализировано) также и неизбежная тема планировавшейся американской поддержки: дескать, в случае переворота американцы собирались высадить десант в Вонсане и Анчжу.

Обвинение это было достаточно фантастичным, так как подчинявшиеся "заговорщикам" военные силы состояли лишь из нескольких рот, вооруженных только лёгким оружием. В то же время в стране находились китайские войска, которые едва ли бы смирились с подобной попыткой, да и советское влияние оставалось еще огромным. [6] Еще более далеки от реальности были заявления о том, что некоторые обвиняемые с давнего времени были агентами японской полиции, а потом перешли на службу к американцам, что они систематически предавали южнокорейское подполье, участвовали в диверсионно-вредительской деятельности против КНДР.

Надо сказать, что у обвинения не сходились концы с концами. Американскими исследователями (в первую очередь Со Дэ Суком) в обвинительных документах был обнаружен целый ряд убийственных противоречий. Так, один из обвиняемых показал, что летом 1950 г. получал инструкции о ведении подрывной деятельности от американского дипломата А.Нобла, которого в действительности в это время вообще не было в Корее. [7]

Обвиняемые, как уже говорилось, охотно каялись и подтверждали показания друг друга. Ничего подобного известному выступлению Райчо Костова, который на аналогичном процессе в Софии в последний момент отказался от всех предъявленных ему обвинений и фактически сорвал столь хорошо задуманный спектакль, или даже уклончиво-неопределенному поведению Бухарина (впоследствии, как мы увидим, повторенному Пак Хон Ёном), на процессе Ли Сын Ёпа не произошло. Все обвиняемые приняли активное участие в этом спектакле. Конечно, можно гадать на тему того, как организаторам процесса удалось добиться такого пассивно-покорного поведения от обвиняемых, некоторые из которых ранее не раз имели случаи проявить немалое мужество. Разнообразных предположений на этот счет как в связи с московскими процессами, так и в связи с их позднейшими копиями пятидесятых годов в странах Восточной Европы, высказывалось, как известно, немало. Как бы то ни было, обвиняемые играли свои роли без запинок. Например, Ли Кан Гук (к моменту ареста - высокопоставленный сотрудник Минвнешторга) начал свое выступление с заявления:"Я - добровольный цепной пес американского империализма!" и впоследствии не раз повторял эту самохарактеристику.

Особенно ярко выразился весь характер процесса в его последний день (6 августа 1953 г.), когда перед вынесением приговора слово было предоставлено адвокатам, а потом - и самим подсудимым. Симптоматично, что защитники даже не попытались поставить под сомнение ни один из эпизодов обвинения (это могло бы нарушить стройный замысел процесса), а, наоборот, все как один начинали свои речи с признания безусловной доказанности всех обвинений. Впрочем, во многих случаях речь защитников по своему тону не слишком отличалась от прокурорской. Так, адвокат Ли Сын Ёпа заявил: "Если говорить о Ли Сын Ёпе, то он, хотя и называл себя коммунистом, был носителем мелкобуржуазной идеологии, человеком, который так и не смог преодолеть влияния отсталого и реакционного буржуазного национализма". [8] В таком же духе высказались и остальные защитники, речи которых были построены по одному стандартному шаблону: признание бесспорной и полной доказанности обвинения, рассуждения о социальном происхождении и биографии, которая делала подзащитных носителями реакционной идеологии как бы помимо их воли и, наконец, просьба о снисхождении. Ходатайствуя о смягчении приговора, адвокаты обычно призывали суд учесть непролетарское происхождение подсудимых, вызванную этим склонность к "мелкобуржуазному национализму", и искреннее раскаяние, выразившееся, в частности, в активном сотрудничестве с судом и следствием.

Когда подсудимым было предоставлено последнее слово, все они каялись и говорили о готовности принять любое наказание. Вообще по стандартности своей структуры последние слова всех подсудимых не уступали речам адвокатов. Создается впечатление, что кто-то из высших организаторов процесса (шеф тайной полиции Пан Хак Се? сам Ким Ир Сен? кто-нибудь еще, но весьма заметного ранга?) сначала указал, о чем должны примерно говорить подсудимые в своем последнем слове, а уж потом их речи были составлены в соответствии с этой схемой. Сам Ли Сын Ёп сказал: "Я благодарен за то, что мне предоставили защитника и возможность свободно высказываться в течение 4 дней этого суда. Какое бы суровое наказание мне не определил суд, я приму его с радостью. Если бы у меня было две жизни, то отнять их обе - и то мало было бы!" Ли Кан Гук заявил: "Я глубоко благодарен Родине и народу за то, что мне предоставлена возможность умереть порядочным человеком, который открытым покаянием в совершённых преступлениях очистился перед народом!" Чо Ен Бок попросил у суда разрешения обратиться к детям со следующим предсмертное призывом: "Изо всех сил боритесь с американским империализмом, который сделал Вашего отца злобным врагом Родины!". В таком духе высказались и все остальные. Пытавшийся покончить с собой в тюрьме писатель Лим Хва выразил свое раскаяние и по этому поводу, сказав, что "желание умереть в страхе перед судом народа делает преступления ещё гнуснее и отвратительнее", и затем, как и многие подсудимые, поблагодарил за предоставленную ему возможность умереть после покаяния на суде. Судебный фарс заканчивался трагикомедией. [9]

После этого суд удалился на совещание. Продолжалось оно около часа (надо было соблюсти проформу!). По его окончании был, наконец, объявлен и приговор. Все подсудимые были признаны виновными по всем предъявленным им обвинениям. Приговор практически точно соответствовал тому, на котором настаивал в своей речи прокурор: 10 человек были приговорены к смертной казни, а двое - к продолжительным срокам тюремного заключения. [10]

Произошедшее в Пхеньяне в 1953 г. не было чем-то уникальным. Как известно, начало 50-х гг. почти во всех социалистических странах было ознаменовано процессами против ряда крупных деятелей коммунистического движения, которые по сути копировали московские процессы 30-х гг. (процесс Ласло Райка в Венгрии, процесс Трайчо Костова в Болгарии, процесс Рудольфа Сланского в Чехословакии). По-видимому, целью организаторов этих пышных судебных спектаклей было устранение потенциально ненадёжных элементов и устрашение недовольных. Как и в Корее, жертвами процессов в большинстве случаев были бывшие активные участники нелегальной борьбы, люди, в своё время тесно связанные с Коминтерном. [11]

Образцом, на который явно ориентировались организаторы суда над Ли Сын Ёпом и другими бывшими руководителями Трудовой партии Южной Кореи послужили, безусловно, московские процессы 1930-х гг. К ним восходит и основная идея - посадить на скамью подсудимых все бывшее руководство правящей партии, обвинив его в шпионско-диверсионной деятельности и заговоре, и конкретные формы ее осуществления. Как и на московских процессах середины тридцатых годов, заседания суда проходили в Военной коллегии Верховного суда, но проводились открыто, с формальным соблюдением основных юридических норм: на суде происходил опрос свидетелей (13 человек), у всех подсудимых были адвокаты, в зал допускались корреспонденты, а отчеты с процесса печатались в газетах. Так же как и Москве 1937 г., следствию удалось полностью сломить обвиняемых и сделать их активными участниками спектакля. Надо сказать, что в целом организация подобных театрализованных процессов впоследствии была отнюдь не типична для северокорейской юстиции, которая предпочитала келейные, тайные методы расправы с врагами. По-видимому, эта показная открытость и попытки соблюсти какие-то внешние юридические нормы, проявившиеся на процессе Ли Сын Ёпа, было результатом советского влияния, которое тогда было ещё очень сильным.

Во время процесса над Ли Сын Ёпом, лидер "внутренней" группировки Пак Хо Ён еще не был формально арестован, но, как ясно из материалов советского посольства, к тому времени (по меньшей мере, с конца июля) он уже находился под домашним арестом. [12] В ходе процесса его имя упоминалось многократно, в соответствии с "показаниями" подсудимых он должен был стать главой нового правительства страны в случае успеха якобы планировавшегося переворота. VI расширенный пленум ЦК ТПК, который проходил в Пхеньяне с 5 по 9 августа, то есть сразу после окончания процесса Ли Сын Ёпа, постановил исключить Пак Хон Ёна из партии и предать его суду. Этим же пленумом Министерству внутренних дел поручено провести тщательное расследование всей деятельности Пак Хон Ёна. [13]

Однако суд над Пак Хон Ёном, состоявшийся 15 декабря 1955 г., проводился уже по другому сценарию. Подготовка этого процесса затянулась на два с половиной года. Несмотря на все усилия властей, попытки устроить ещё один крупный процесс закончились неудачей: хотя под давлением следствия Пак Хон Ён и признался в шпионаже и других преступлениях, никого из других деятелей "местной" группировки он не оговорил. К концу 1955 г., когда суд над Пак Хон Ёном всё-таки состоялся, ситуация в мире и, в особенности, в коммунистическом лагере изменилась, организация нового крупного гласного процесса стала уже нежелательной и, с точки зрения северокорейского руководства, излишней, поэтому суд над бывшим руководителем корейской компартии проводился в полузакрытом порядке. Показательно и то, что суд шёл всего 8 часов. Были и другие признаки отхода от декоративной псевдозаконности, столь характерной для сталинских "показательных процессов": у подсудимого не было адвоката, а в качестве председателя на суде выступал Чхве Ён-гон, бывший партизанский командир и личный друг Ким Ир Сена, который, однако, не имел никакого формального отношения к судебной системе. [14]

Обвиняли Пак Хон Ёна в том, что он уже с 1939 г. был американским агентом, в первые месяцы после Освобождения по заданию американцев вел подрывную работу в Компартии и вообще среди левых сил, организовывал убийства подпольщиков, а в конце концов вместе с Ли Сын Ёпом и другими бывшими руководителями внутренней группировки попытался произвести государственный переворот и захватить власть в КНДР.

Формально и этот процесс считался открытым, но в в зал были допущены лишь тщательно отобранные зрители. Присутствовавший на процессе Кан Сан Хо говорит, что Пак Хон Ён держался мужественно, обвинение в шпионаже признал, но заявил, что единственной его "шпионской задачей" был захват власти в стране и поэтому никакой конкретной шпионской деятельностью не занимался, никаких сведений американцам не передавал, никаких сообщников не имел. Выдвинутые против Пак Хон Ена обвинения звучали весьма фантастически, и по словам Кан Сан Хо, многие в северокорейской элите им не поверили, хотя, кончено, эти скептики были достаточно осторожны и предпочитали свои сомнения держать при себе.

Трибунал приговорил его к смертной казни. Однако, по сообщению Кан Сан Хо, который в те годы был заместителем министра внутренних дел КНДР, приговор не был тогда приведен в исполнение, так как от Пак Хон Ёна пытались-таки добиться дополнительных показаний, которые потом можно было бы использовать во внутренней борьбе. Убили Пак Хон Ё на, по его словам, только осенью 1956 года, в ходе бурных событий, последовавших за августовским (1956 г.) пленумом ЦК ТПК. [15]

Вслед за пхеньянским процессом 1953 г. по всей Северной Корее прошли аресты бывших активистов Трудовой Партии Южной Кореи, которых обвиняли в шпионаже и фракционной деятельности. Это не следует понимать в том смысле, что "внутренняя" фракция была ликвидирована в одночасье - многие не столь заметные выходцы с Юга на первых порах избежали репрессий. Тем не менее, после процессов Ли Сын Ёпа и Пак Хон Ёна "местная" группировка лишилась практически всех своих руководителей, и поэтому те ее члены, что уцелели в 1953-1956 гг., стали лёгкими жертвами репрессий в последующие года. Практически во второй половине 1950-х гг. "местная" группировка прекратила своё существование. Уничтожение ее было проведено в основном силами бывших партизан, но при активном или пассивном участии многих представителей "советской" и "яньаньской" фракций, которые с недоверием относились к бывшим подпольщикам и рассчитывали участием в расправе с ними укрепить своё положение. Ставка Ким Ир Сена на разногласия между группировками оказалась верной.

После расправы с "местной" группировкой следующими жертвами чисток логически становились две оставшиеся фракции - "советская" и "яньаньская", тем более, что изменившаяся к середине 1950-х гг. ситуация в мире делала возможным такой поворот внутренней политики Ким Ир Сена. Начало критики Сталина в СССР привело к осложнению советско-китайских отношений, а это дало северокорейскому руководству такие возможности для маневра и проведения более независимой политической линии, о которых оно раньше не могло и мечтать. Кроме того, развернувшаяся в СССР в середине 1950-х гг. острая внутриполитическая борьба во многом ослабила активность внешней политики СССР, снизила риск прямого советского вмешательства. В то же самое время в критике Сталина Ким Ир Сен не мог не видеть определенной угрозы и для себя.

В декабре 1955 г. Ким Ир Сен организовал короткую атаку на ряд ведущих деятелей советской группировки, которые были обвинены в том, что "проводили неправильную политику в области литературы." Ряд видных советских корейцев, в том числе и их лидер Пак Чхан Ок потеряли свои посты. Однако вскоре события приняли совсем другой оборот: против Ким Ир Сена открыто выступило несколько заметных деятелей "яньаньской" группировки. Произошло это на августовском (1956 г.) пленуме ЦК ТПК.

Недовольные политикой Ким Ир Сена "яньаньцы" решили воспользоваться той обстановкой, которая сложилась в мире после ХХ съезда КПСС. Оппозиционеры, во главе которых стали министр торговли КНДР "яньанец" Юн Гон Хым и реальный лидер лидер "яньаньской группировки Чхве Чхан Ик задумали выступить с критикой Ким Ир Сена на одном из пленумов ЦК партии и обвинить его в насаждении культа своей личности, диктаторских методах управления страной, разнообразных просчетах и ошибках. Им удалось привлечь на свою сторону и нескольких советских корейцев, в том числе и Пак Чхан Ока, который был ущемлен своей недавней опалой. В то же время участие советских корейцев в заговоре было в целом весьма ограниченным, и он оставался по сути актом яньаньской группировки (подробнее об августовских событиях речь идти в другой главе). [16]

Однако, о их планах заговорщиков стало известно и к моменту созыва пленума у Ким Ир Сена и его сторонников уже было все готово к отпору. Во время августовского (1956 г.) пленума ЦК ТПК оппозиционеры стали критиковать Ким Ир Сена за нарушение социалистической законности, насаждение культа личности. Однако дальнейшие события стали развиваться в соответствии с планами Ким Ир Сена: большинство членов ЦК не поддержало заговорщиков, которые были исключены из партии и посажены под домашний арест. Юн Гон Хыму и некоторым другим участникам заговора удалось бежать в Китай. Однако большинство осталось в Корее, где уже в сентябре развернулись чистка партийного аппарата, из которого удаляли сторонников заговорщиков.

Когда в Москве и Пекине узнали о происшедшем, было решено отправить в Пхеньян совместную советско-китайскую делегацию для того, чтобы разобраться в происходящем и "поправить" руководство ТПК. Во главе делегации были поставлены А.И.Микоян и Пэн Дэ-хуай. Делегация добилась от Ким Ир Сена созыва нового, сентябрьского (1956 г.) пленума ЦК ТПК. На этом пленуме было принято решение об официальной реабилитации участников августовского выступления. Однако Ким Ир Сен отнюдь не был расположен выполнять эти решения, принятые под столь явным нажимом. Люди, о формальной реабилитации которых было объявлено на сентябрьском пленуме, на свои посты так и не вернулись. Более того, на рубеже 1956-57 гг. "борьба за разоблачение фракционеров" развернулась с невиданной силой.

С конца 1956 г. в северокорейскую политическую практику вошли массовые проверки на благонадёжность - т.н."идеологические проверки". "Идеологическая проверка" представляла из себя целую серию допросов, которым подвергали заподозренного. Зачастую эти допросы длились сутками и сопровождались обязательными публичными покаяниями перед сослуживцами на специальных собраниях. В большинстве случаев "идеологическая проверка" была лишь прелюдией к аресту. Первыми жертвами "идеологических проверок" были "яньаньцы", но уже в 1958 г. ими все чаще становились и некоторые выходцы из СССР. Кстати, именно в те дни в практику деятельности северокорейских карательных органов вошли публичные расстрелы на стадионах, практикующиеся и по сей день. В результате массовых чисток и жестких репрессий, продолжавшихся в течение примерно двух лет, "яньаньская" группировка была полностью разгромлена и прекратила своё существование. Среди жертв этой волны террора был и авторитетнейший руководитель "яньаньцев", крупный ученый-лингвист и революционер Ким Ду Бон, который был первым Председателем Трудовой партии Северной Кореи. Некоторые представители "яньанской" группировки ещё оставались на тех или иных постах, но влияние их было незначительным и продолжало быстро сокращаться, а уж об их действиях в качестве какой-то единой силы больше не могло быть и речи.

После устранения "яньаньской" группировки последней ненадёжной с точки зрения Ким Ир Сена фракцией в корейском руководстве стали бывшие советские корейцы. К концу пятидесятых годов они уже не были неприкосновенными, как десятилетием раньше. Советское влияние на Северную Корею вообще существенно снизилось во время Корейской войны, а советско-китайский конфликт и постоянные столкновения в советском руководстве делал прямое советское вмешательство в защиту советских корейцев практически невозможным.

Первые аресты членов "советской" группировки произошли осенью и зимой 1958 г., а к следующему году они приняли массовый характер. Осенью и зимой 1958 г. были арестованы Ким Чхиль Сон (бывший начальник штаба флота), Пак И Ван (бывший заместитель председателя Совета министров) и ряд других советских корейцев, занимавших заметные посты. [17] К 1959 г. аресты стали массовыми. Члены советской группировки исчезали один за другим. Хотя в условиях установившегося тогда в северокорейском обществе произвола узнать что-либо о судьбе арестованных и предъявленных им обвинениях обычно было невозможно, стало известно, что как правило советских корейцев обвиняли в проведении "фракционной антипартийной деятельности". Таким образом, кампания по борьбе с "фракционерами", первоначально направленная против "яньаньской" группировки, плавно и незаметно перешла в кампанию по уничтожению и изгнанию советских корейцев. Порою поводы для репрессий были совсем ничтожны. Так, несколько человек пострадали из-за того, что употребили русское слово "партизанщина". За это их обвинили в антипартизанских настроениях, нападках на "Великого Вождя". Впрочем, во многих случаях не было нужды даже и в таких формальных поводах: люди просто исчезали, не оставляя никаких следов.

Охлаждение советско-корейских отношений и усиление репрессий привело к тому, что связи с Советским Союзом превратилась для бывших советских корейцев в из источника привилегий в источник угрозы. Некоторые из представителей "советской" группировки попытались приспособится к новой ситуации и даже принимали участие в расправах с другими советскими корейцами, рассчитывая таким образом заслужить благосклонность Ким Ир Сена. Так, например, повели себя Пан Хак Се, Нам Ир, Пак Ден Ай. Однако подавляющее большинство стало думать лишь об одном: как бы поскорее вернуться на Родину. С 1958 г., сразу же после первых арестов, начался массовый выезд членов "советской" группировки в СССР, завершившийся к концу 1960 г. [18]

К сожалению, советское посольство ничего не делало для того, чтобы предотвратить расправу или как-то спасти арестованных, большинство которых вплоть до того времени оставалось советскими гражданами. Опасаясь, что попытки защитить кого-либо будут восприняты как "вмешательство во внутренние дела", посольство воздерживалось от них, так как хотело любой ценой предотвратить дальнейшее ухудшение советско-северокорейских отношений. По крайней мере, поверенный в делах СССР А.М.Петров еще 10 февраля 1956 г. сказал Ким Ир Сену (цитируется официальный дневник): "Я ответил, что, по мнению Советского правительства, лица, из числа советских корейцев, допустившие проступки, не могут их укрывать путем выезда в Советский Союз. Следовательно, каждый, допустивший проступок, должен отвечать за него на месте и может быть использован на меньшей работе, чем это было до свершения проступка". [19]

Фактически советские корейцы оказались преданы и брошены советским руководством на произвол судьбы. В этом, увы, проявилось достаточно типичное для советской политики пренебрежительное отношение к своим гражданам и склонность жертвовать ими во имя того, что правительство считает "высшими интересами".

Впрочем, осторожность это в целом может быть ещё как-то объяснена понятным опасением непродуманными действиями обострить и без того быстро запутывавшуюся ситуацию в советско-корейских отношениях. Хуже другое: даже в том случае, если корейская сторона разрешала тому или иному члену советской группировки выехать из Кореи, советские власти рассматривали вопрос о выдаче разрешений на въезд в СССР обычным порядком, в течение нескольких месяцев. Некоторым это ожидание стоило жизни. [20] Впрочем, было бы несправедливо не сказать и о том, что некоторые из сотрудников консульства сделали всё возможное для того, чтобы помочь многим членам советской группировки, желающим вернуться в СССР (например, можно упомянуть действия В.П. Ткаченко, впоследствии - заведующего корейским корейским сектором ЦК КПСС [21]). Однако в целом советское посольство действовало очень пассивно.

Едва ли не единственным исключением стало дело Николая Пака (Пак Киль Нама), бывшего начальника Инженерного управления КНА. В 1958 или 1959 г. Н.Пак был арестован и провел 40 дней в тюрьме, подвергаясь "идеологической проверке". После своего освобождения он сразу же укрылся в советском посольстве, на квартире советского военного атташе генерала Мальчевского. После долгих переговоров советское посольство получило согласие корейских властей на выезд Пак Киль Нама. Под охраной советских офицеров он был доставлен в аэропорт и самолетом вылетел в СССР. Столь решительные действия посольства были вызваны тем, что жена Пак Киль Нама ещё с юности имела неплохие связи в высшем эшелоне советского руководства (по слухам, она хорошо знала Ворошилова и некоторых других высших руководителей). Используя эти связи, она смогла добиться того, что Советское правительство потребовало от посольство организовать выезд Пак Киль Нама в СССР. Однако, повторяю, этот случай никак нельзя назвать типичным. [22]

Главной целью действий северокорейского руководства было отнюдь не физическое, а политическое уничтожение советской группировки, наиболее же надёжным путем решения этой задачи было вытеснение их с политической арены и вообще из страны. И "идеологические проверки", и аресты некоторых заметных советских корейцев скорее были в первую очередь частью кампании запугивания. Если кто-либо из советских корейцев заявлял о своем желании уехать, то в конце 1950-х гг. ему ещё, как правило, не препятствовали. Наоборот, во многих случаях корейские власти сами предлагали тем или иным советским корейцам уезжать. В 1959 г., например, начальник Генерального штаба специально собрал всех служивших на высших армейских постах советских корейцев и сказал, что все, кто хочет, могут спокойно уезжать к себе домой.[23] Часто такие предложения делались в индивидуальном порядке. Например, Ю Сон Хуну, бывшему ректору Университета имени Ким Ир Сена, было предложено уехать в СССР "отдохнуть и полечиться".[24]

Таким образом, к концу 1950-х гг. борьба фракций в корейском руководстве закончилась полной победой Ким Ир Сена и его "партизанской" группировки. Ким Ир Сен сумел использовать раздиравшие северокорейскую правящую элиту серьезные противоречия и уничтожить своих противников поодиночке, а в некоторых случаях - и натравить их друг на друга. Закреплена победы Ким Ир Сена была на IV съезде ТПК, который прошёл под знаком безудержного прославления "Великого Вождя". Отразилось это, конечно, и на персональном составе высшего органа партии.

Табл. Состав ЦК ТПК, избранного на IV съезде (1961 г.). В скобках для сравнения приводятся данные по составу ЦК, избранного предыдущим Ш съездом (1956 г.).


Таблица составлена по данным Вада Харуки, но с изменениями: Вада Харуки. Ким Иль Сон-гва манчжу ханиль чончжэн. Сеул: Чханчжак-ква пипхёнса, 1992. С.310-312. [25]


Как видно из таблицы, в составе ЦК 1961 г., которое можно назвать "первым кимирсеновским", полное преобладание получили бывшие партизаны, хотя там ещё сохранялось некоторое количество представителей других фракций. Нельзя не заметить и того, что перемены в значительно меньшей степени затронули высший эшелон руководства, чем все ЦК в целом. Как ни парадоксально, именно на самом высшем уровне - в составе Постоянного Комитета (Политбюро) ЦК ТПК на тот момент сохранилось наибольшее количество представителей уничтожаемых группировок. Видимо, на этом уровне, когда речь уже шла о совершенно конкретных и лично ему известных личностях, Ким Ир Сен мог себе позволить отобрать нескольких человек, которым, по его мнению, можно было бы доверять. Так, от советской группировки в ЦК вошли Пак Чжон Э и Нам Ир - люди, чья личная преданность Ким Ир Сену была к тому времени неоднократно проверена (оба были не только членами ЦК, но и членами Постоянного Комитета).

Впрочем, и судьба многих из этих специально отобранных людей в итоге сложилась достаточно печально. Летом 1968 г. Пак Чжон Э неожиданно исчезла с северокорейской политической сцены, чтобы через два десятилетия вновь появится на самых второстепенных ролях, а Нам Ир погиб в автокатастрофе при таинственных обстоятельствах в 1976 г. Жертвой чисток стал и Ким Чхан Ман, выходец из яньаньской группировки, который тоже очень рано перешел на сторону Ким Ир Сена и стал одним из самых активных пропагандистов Великого Вождя. Ким Чхан Ман исчез с политической арены в мае 1966 г. и, по слухам, вскоре умер в ссылке, работая в одном из сельскохозяйственных кооперативов. [26]

При рассмотрении состава сформированного в 1961 г. руководства следует обратить внимание также на то, что в нем по сравнению с 1956 г. существенно (с 23 до 40) увеличилось количество тех членов ЦК, которые в нашей таблице отнесены к графе "Прочие, неизвестно". Многие из этих "других" были молодыми или сравнительно молодыми технократами, выдвинувшимися в период послевоенного восстановления северокорейской экономики, обязанными своим возвышением именно Ким Ир Сену и преданными лично ему.

* * *

Установление режима личной власти Ким Ир Сена в Северной Корее заняло немногим менее 15 лет. Первоначально сам Ким Ир Сен по влиянию существенно уступал многим коммунистическим лидерам, а возглавляемая им партизанская группировка была самой слабой. Однако то обстоятельство, что именно он был избран советскими властями на роль северокорейского лидера, определило его успех.

На первом этапе борьбы консолидации режима (от создания Северокорейского бюро Компартии Кореи в октябре 1945 г. и до слияния Трудовых партий Севера и Юга в июне 1949 г.) основные решения принимались советскими военными властями, а Ким Ир Сен был их достаточно послушным орудием. Главной целью довольно сложных маневров, предпринимавшихся в тот период, было создание единой общекорейской коммунистической партии, которая контролировалась бы Ким Ир Сеном и, через него, советскими властями. С этой целью советская администрация постаралась ограничить влияние как яньаньских коммунистов, так и местных подпольщиков. В результате к концу 1940-х гг. в Северной Корее возникло примерное равновесие сил между четырьмя основными фракциями ТПК, а сам Ким Ир Сен превратился в бесспорного лидера режима.

На втором этапе (от начала Корейской войны в июне 1950 г. и до завершения чисток в 1960-1961 гг.), Ким Ир Сен -- сначала робко, а потом все решительнее и решительнее -- стал дистанцироваться от советской политики и советских интересов, и вести свою собственную политическую игру. В борьбе за консолидацию режима он опирался на бывших маньчжурских партизан, которые были связаны с ним как узами личной преданности, так и политическими интересами.

В 1950-1953 гг. Ким Ир Сен осторожно устранил нескольких наиболее опасных представителей советской и яньаньской фракций. Однако основные его усилия были направлены на подготовку удара против третьей -- внутренней -- фракции, которая не имела зарубежных покровителей, и в силу этого была особо уязвима. В 1953-1955 гг. внутренняя фракция была разгромлена: ее лидеры были убиты, а большинство их сторонников оказалось в тюрьмах или потеряло всякое влияние. При этом Ким Ир Сен и его окружение, ловко используя фракционные распри, добились поддержки или благожелательного нейтралитета со стороны как яньаньской, так и советской фракций.

Параллельно Ким Ир Сен начал выходить из под советского влияния, что в условиях развертывающейся десталинизации было понятно и (с его точки зрения) вполне разумно. В 1955 г. Ким Ир Сен предпринял краткую атаку на советских корейцев, которых он, повидимому, считал следующей жертвой. Однако вскоре Ким Ир Сену самому пришлось обороняться: в 1956 г. яньаньская фракция попыталась добиться его устранения. Выступление яньаньцев (и некоторых лидеров советских корейцев), известное как "августовский инцидент", окончилось их сокрушительным поражением и стало сигналом к началу наступления на яньаньскую фракцию, в целом ликвидированную в 1957-1959 гг. За этим последовала и окончательная ликвидация советской фракции, большинство деятелей которой было вынуждено вернуться в СССР.

Таким образом, к началу шестидесятых годов процесс консолидации власти был завершен. К тому времени не только окончательно утвердилась система единоличной власти Ким Ир Сена, но и произошли серьезные изменения во внутренней и внешней политике страны. В культуре, экономике, государственном управлении произошёл отход от рабского копирования советских образцов, началось проведение линии "чучхе" (да и само это слово впервые стало активно использоваться именно тогда), постоянное подчеркивание превосходства всего корейского над всем иностранным. Заметно более независимой стала и внешняя политика: из былого послушного советского сателлита Северная Корея превратилась в страну, более или менее ловко лавирующую между СССР и Китаем и старающуюся использовать себе на благо противоречия этих двух гигантов. Одновременно произошло существенное ужесточение режима, урезание и без того почти символических свобод, которыми пользовались северокорейцы в пятидесятые годы. Все эти перемены стали возможными только после уничтожения фракций и во многом были результатом этого процесса.

[1] Подробный отчет о процессе, в частности, был опубликован Ким Нам Сиком в его исследовании по истории Трудовой партии Южной Кореи. См.: Ким Нам Сик. Намнодан (Трудовая партия Южной Кореи). Сеул, Толь пегэ, 1984. С.480-506. Именно его текстом мы пользуемся в настоящей статье.
[2] Там же, с.489.
[3] Stokesbury J. A Short Story of the Korean War. New York, William Morrow & Co., 1988. С.68.
[4] Ким Нам Сик. Указ. соч. С.483.
[5] Ким Нам Сик. Указ. соч. С.575.
[6] Когда 3 годами позже яньаньская группировка действительно попыталась добиться отстранения Ким Ир Сена, первое, что сделали заговорщики -- установили контакт с советским (а, возможно, и китайским) посольством и попытались заручиться хотя бы пассивной поддержкой Москвы. Было ясно, что без такой поддержки любая акция против Кима будет обречена на неудачу. В еще большей степени это было справедливо в 1952 г., и понятно, что в условиях продолжающейся войны ни советское, ни китайское правительство не допустили бы насильственной смены режима.
[7] Suh Dae-suk. Kim Il Song. P.132.
[8] Ким Нам Сик. Указ. соч. С.600.
[9] Ким Нам Сик. Указ. соч. С.600-603.
[10] Ли И Хва. Хангук кындэ хендэ са сачжон (Словарь по новой и новейшей истории Кореи). Сеул, 1990. C.305-306.
[11] В связи с этим встает деликатный вопрос о степени непосредственного участия советских представителей в подготовке и проведении процесса 1953 г. Как явствует из опубликованных в последнее время материалов, в подготовке почти всех восточноевропейских процессов начала 50-х гг. участвовали советские советники, работавшие в службах безопасности этих стран. Относится ли это к Корее? Имеющиеся у меня материалы (в частности записи бесед с проживающим ныне в Петербурге бывшим заместителем министра внутренних дел КНДР Кан Сан Хо) заставляют в этом сомневаться. По его словам, хотя в корейском МВД и было несколько советников из СССР, но они, видимо, непосредственного участия в подготовке процесса над Ли Сын Ёпом и другими не принимали. Впрочем, не исключено, что со временем будут обнаружены факты и свидетельства, которые заставят исследователей придти и к иному, прямо противоположному, выводу. Ведь Кан Сан Хо во время подготовки процесса еще в МВД не работал, а сходство пхеньянского процесса с московскими столь велико, что заставляет задуматься о том, не обошлось ли дело и тут без прямых наставников. В любом случае, сама концепция процесса явно советская по своему происхождению.
Из доступных на настоящий момент материалов не ясно, какова была советская позиция по отношению к процессу. В известных документах посольства он упоминается мимоходом, чуть ли не как второстепенное событие. Создается впечатление, что советские дипломаты не очень верили официальной версии, но, в то же самое время, не горели и желанием ее опровергать. Однако это не исключает того, что, скажем, советники МВД могли принимать участие в подготовке процесса, получая указания из Москвы исключительно или преимущественно по своим каналам.

[12] Дневник поверенного в делах С.П. Суздалева. 27 июля 1953 г. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44.
[13] Дневник поверенного в делах С.П.Суздалева. 10 августа 1953 г. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44.
[14] Материалы процесса Пак Хон-ёна см.:
Ким Нам Сик. Намнодан (Трудовая партия Южной Кореи). Сеул, Толь пегэ, 1984. С.506-511.

[15] Запись беседы с Кан Сан Хо. Ленинград, 30 ноября 1989 г.
Кан Сан Хо - советский журналист и партийный работник, в 1945-1959 гг. на работе в КНДР, занимал ряд постов: директор Высшей партийной школы, зам. министра внутренних дел и др.

Большинство южнокорейских специалистов считает, что приговор Пак Ха Ёну был приведен в исполнение почти сразу после вынесения. Однако к мнению Кан Сан Хо стоит прислушаться, особенно если учесть, что на процессе Пак Хон Ена в качестве свидетелей появлялись Ли Сун Гым и Чо Иль Мен, которые были приговорены к смерти на процессе Ли Сын Ёпа двумя годами ранее.

[16] Более подробная информация о событиях 1956 г. содержится в специальной статье, также вошедшей в настоящую книгу.
[17] Интервью с Пак З.П., 1 февраля 1991 г
[18] Некоторым удавалось выехать и позднее. Например, в 1961 г. в СССР смог вернулся Сон Вон Сик (бывший зав. с/х отделом ЦК) со своей семьей.
Следует также отметить, что не всегда эмиграция в СССР означала, что совершивший этот шаг человек принадлежал к "советской группировке". Так, посол КНДР в СССР Ли Сан Чжо, хотя и эмигрировал в СССР (точнее, просто отказался вернуться в Пхеньян из Москвы после своего отзыва, написав предварительно Ким Ир Сену письмо, созвучное знаменитому письму Раскольникова Сталину), был заметным членом "яньаньской группировки". Вместе с ним в России оказались ещё несколько второстепенных "яньаньцев". Среди не вернувшихся из СССР в Корею аспирантов и стажеров также были и люди из "внутренней группировки".

[19] Дневник временного поверенного в делах А.М.Петрова за 9-15 февраля 1956 г. АВП, ф.0102, оп.12, д.6, п.68.
[20] Интервью с Кан Сан Хо, 30 ноября 1990 г., Ленинград
[21] Интервью с Ю Сон Гором, 22 января 1991 г
[22] Интервью с Кан Сан Хо, 7 марта 1990 г.
Интервью с Г.К.Плотниковым, 1 февраля 1990 г

[23] Интервью с Сим Су Чхолем, 17 января 1991 г
[24] Интервью с С.П.Югаем, январь 1990 г.
[25] Внесенные нами в таблицу изменения связаны с двумя обстоятельствами. Во-первых, Пак Чжон Э отнесена не к "внутренней", а к "советской" группировке. Во-вторых, мы не согласны с решением Вада Харуки отнести всех тех членов ЦК, которые до 1945 г. находились на территории Северной Кореи, к "внутренней" группировке. Большинство этих людей (а их в составе ЦК насчитывалось 15), до 1945 г. не имели никаких контактов с нелегальным коммунистическим движением, и их путь к власти начался уже после Освобождения. Некоторые из них были первыми северокорейскими технократами, другие представляли из себя партийных работников более традиционного типа. Однако, они вступили в партию они уже после Освобождения, и единственной партией, которую они знали, была для них именно партия Ким Ир Сена, которому они, подобно партизанам, были обязаны своей карьерой. И по жизненному опыту, и по мировоззрению они не имели с "внутренней" группировкой ничего общего.
[26] Пукхан инмён сачжон. Сеул, "Чунъан ильбо са", 1990. С.119.




7.Хо Га И (А.И.Хегай): очерк жизни и деятельности


Как известно, огромную роль в создании северокорейского государства и в его истории в 40-50-е годы сыграли многочисленные советские корейцы, которые были направлены в Северную Корею после Освобождения советскими властями. Среди этих людей в первые послевоенные годы совершенно особое место занимал Хо Га И (Хегай Алексей Иванович), которого по праву считали наиболее влиятельным среди всех находившихся в Северной Корее советских корейцев. Хо Га И до своего прибытия в Корею занимал в Советском Союзе довольно крупные посты и в силу этого обладал большим опытом административной деятельности, особенно в области партийной работы. Этот опыт выделял его как среди советских корейцев, подавляющее большинство которых в Советском Союзе работало школьными учителями, так и среди представителей других фракций - партизанской, яньаньской и внутренней, которые в большинстве своём тоже не имели никакого опыта государственного строительства. Это позволило ему стать "главным архитектором" Трудовой Партии Кореи, фактическим создателем ее аппарата. Излишне говорить, что после гибели А.И.Хегая все его заслуги северокорейская пропаганда приписала Ким Ир Сену

В ходе своих работ по изучению истории Северной Кореи в 40- -50-е годы автор данной статьи собрал довольно много материалов о тех советских корейцах, кто в своё время работал в Северной Корее, в том числе и о Хо Га И. В основном это записи интервью с живущими ныне в Советском Союзе активными участниками тех событий или их родственниками. Человеческая память, увы, не надёжна, поэтому те или иные неточности в этих интервью неизбежны. Большой удачей для автора стала возможность использовать некоторые документы из личного архива Хо Га И, сохранившиеся в семье его сына Игоря Хегая. Однако со временем, когда документы, хранящиеся ныне в архивах Москвы и Пхеньяна, станут доступны историкам, многие из данных удастся уточнить. В то же самое время время я надеюсь, что в собранных материалах есть немало интересных деталей, многие из которых не нашли своего отражения в официальных документах

Здесь мне хотелось бы остановиться в первую очередь не на политической деятельности А.И.Хегая, а на его личной биографии, которая недостаточно хорошо известна историкам. По понятным причинам, особое внимание в настоящей статье уделяется жизни Хо Га И до его отъезда в Северную Корею

Автор выражает свою благодарность всем тем, кто согласился побеседовать с ним, поделиться воспоминаниями или предоставить необходимые материалы. В первую очередь хотелось бы поблагодарить семью Хо Га И (дочерей Маю и Лиру и сына Игоря), а также Кан Сан Хо.[1]

***

Алексей Иванович Хегай родился в Хабаровске 18 марта 1908 года. В отличие от большинства российских корейцев, которые имели два имени: православное русское и традиционное корейское, у А.И.Хегая, видимо, не было корейского имени. Имя Хо Га И, под которым он вошёл в историю, явно является ничем иным как транскрипцией руссифицированного варианта его фамилии. Когда на рубеже веков на земли российского Дальнего Востока устремился поток корейских иммигрантов, российские чиновники, в обязанности которых входила регистрация новоприбывших, часто "удлиняли" односложные корейские фамилии. Такие, обычные в Корее, фамилии как Хо, Чо, Ю, О казались им "слишком короткими", так что чиновники добавляли к этим фамилиям суффикс "-гай" (возможно, от корейского "га" -- "семья"?). Так появились "русско-корейские фамилии" типа Хегай, Тягай, Югай, Огай, которые и поныне носит немалая часть корейцев бывшего СССР

Отец А.И.Хегая работал учителем в одной из корейских школ Хабаровска. Мальчик рано осиротел: в 1911 г. умерла его мать, а через несколько месяцев покончил с собой и отец, поэтому воспитанием А.И.Хегая и его брата занялся их дядя. Семья нуждалась, и А.И.Хегай был вынужден рано пойти работать. Он продавал газеты, работал в парикмахерской, был поденщиком. Вдобавок ко всему, детство Хегая прошло в обстановке гражданской войны, которая на советском Дальнем Востоке была особо продолжительной и затянулась до 1922 года. Тем не менее, А.И.Хегай, несмотря на все трудности, сумел получить школьное образование.[2] По-видимому, уже в эти годы мальчик пристрастился к книгам. Впоследствии у А.И.Хегая всегда была большая библиотека, его начитанность отмечается многими из работавших с ним людей

Большинство российских корейцев отнеслось к новой, большевистской власти с немалой симпатией. В годы гражданской войны корейцы создали многочисленные партизанские отряды, выступавшие на стороне Красной Армии. Массовая поддержка коммунистической революции российскими корейцами объяснялась рядом причин: ее интернационализмом, подчеркнутым уважением к малым народам и решительным осуждением любых форм национальной дискриминации; ее антияпонской направленностью (на Дальнем Востоке); ее стремлением обеспечить лучшую жизнь социальным низам, к которым относилось большинство корейцев. Нет ничего удивительного, что Хегай, как и многие другие молодые корейцы, активно занялся общественной работой и в 1924 г. вступил в ВЛКСМ.[3] Примерно с 1926 года молодой А.И.Хегай становится всё более заметной фигурой среди комсомольских активистов, участвует в ряде конференций , пленумов и совещаний. В декабре 1930 года он вступил в партию.[4] Одну из трех необходимых для вступления рекомендаций дал ему Афанасий Ким - человек, очень известный на Дальнем Востоке, в годы гражданской войны командовавший одним из корейских партизанских отрядов, а другую - секретарь Дальневосточного крайкома комсомола Листовский.[5] Вскоре А.И.Хегай стал профессиональным комсомольским работником. Большую роль в его выдвижении сыграл Постышев - впоследствии один из крупнейших советских политических деятелей тридцатых годов. Рассказывают, что Постышев присутствовал на одном из комсомольских собраний, резолюцию которого составил А.И.Хегай. Резолюция чрезвычайно понравилась Постышеву и он захотел познакомиться с ее автором. После этой встречи и началось быстрое продвижение А.И. Хегая.[6]

Карьера А.И.Хегая была очень успешной. То, что он не был славянином, не только не мешало, но даже отчасти способствовало его политическому продвижению. В 20-е годы политика советской власти была подчеркнуто интернационалистичной и представители национальных меньшинств, сыгравшие очень большую роль в победе коммунистов в революции и гражданской войне, имели даже больше шансов в продвижении по служебной лестнице, чем русские. Это положение начало постепенно меняться лишь к середине 30-х годов, когда советский режим стал принимать всё более национальный и националистический характер. На молодого корейца, выделяющегося своей волей, умом и незаурядными организаторскими способностями, обратили внимание, и в начале тридцатых годов А.И.Хегай уже был заметным на всем Дальнем Востоке комсомольским работником, секретарем Дальневосточного крайкома комсомола.[7]

Весной 1933 г. А.И.Хегай уезжает с Дальнего Востока в Подмосковье. Не ясно, сделал ли он это по своей воле или же таково было решение ЦК ВЛКСМ, но как бы то ни было, в мае 1933 г. А.И.Хегай был направлен ЦК ВЛКСМ в город Кинешму (районный центр в Ивановской области, в нескольких сотнях километров от Москвы)[8], где до сентября 1934 г. работал вторым секретарем районного комитета комсомола. В сентябре 1934 г. А.И.Хегай уехал в Москву учиться в Всесоюзном коммунистическом сельскохозяйственном университете имени Свердлова. А.И.Хегай всегда мечтал о высшем образовании, и учился он, судя по по сохранившимся документам, блестяще, но долго оставаться в университете он не смог. 10 июля 1935 года он был отчислен из университета "по семейным обстоятельствам".[9] Обстоятельства эти были, действительно, достаточно тяжелыми. Еще на Дальнем Востоке, осенью 1927 г. А.И. Хегай, которому было тогда всего лишь 19 лет, женился на Анне Иннокентьевне Ли (Ли Сун И, 1908-1947)[10], от брака с которой у него было четверо детей: 3 дочери и сын (к 1935 году у супругов Хегай уже было 2 дочери).[11] Прокормить такую, довольно большую, семью на скудную стипендию оказалось невозможно, так что А.И.Хегай был вынужден оставить учёбу и вернуться на Дальний Восток, где он вновь стал крупным комсомольским работником

После возвращения в родные места А.И.Хегай некоторое время с февраля 1936 года работал заведующим организационным отделом Амурского областного комитета ВЛКСМ, занимал ряд других заметных должностей. В конце 1936 или начале 1937 года его перевели в Посьетский район, где он стал сначала 1-м секретарем райкома комсомола. Это выглядело как понижение, но в действительности такое назначение было весьма ответственным: в результате массовых чисток и репрессий государственное и партийное руководство Посьетского района, заселенного по преимуществу корейцами, было сильно ослаблено, многие руководящие работники оказались арестованы (так как они были корейцами, а дело происходило в приграничном районе, то обычно их клеветнически обвиняли в "шпионаже в пользу Японии"). А.И.Хегай должен был восстановить нормальную работу комсомольской организации в районе. С этой задачей он, видимо, справился успешно, так как всего через полгода был назначен на новый пост - стал вторым секретарем райкома партии в Посьетском районе, который в те годы был заселен по преимуществу корейцами.[12] Это, в общем, отражало уже сложившийся к тому времени вариант типичной карьеры профессионального партийного работника: работа в комсомольском аппарате, которая рассматривалась как возможность набраться необходимого опыта, а уж потом, после 30, переход на "настоящую" партийную работу

Итак, в середине 1937 года А.И.Хегай стал вторым секретарем Посьетского районного комитета партии. Это было очень ответственное назначение, А.И.Хегай оказался одним из руководителей района, в котором тогда жила большая часть советских корейцев и который был важнейшим центром корейской культурной и общественной жизни в Советском Союзе. Именно из комсомольских и партийных активистов Посьетского района вышли многие из тех, кто впоследствии, уже в сороковые годы, занимал заметные посты в Северной Корее - Кан Сан Хо, Пан Хак Се, Михаил Кан и ряд других. А.И.Хегай был человеком весьма заметным, вторым лицом в Посьетском районе, поэтому уже тогда он хорошо знал почти всех этих людей. Именно там, в корридорах и кабинетах посьетского райкома, завязались многие связи и знакомства, которые 10 или 15 лет спустя продолжились в Северной Корее

Хегай оказался одним из руководителей Посьетского района в 1937 году, в период самой кровавой чистки государственного и партийного аппарата за всю советскую историю. Основной удар репрессий обрушился в тот год на партийных работников среднего и высшего звена, выдвинувшихся ещё в двадцатые годы (в их излишней самостоятельности Сталин видел потенциальную угрозу своей власти). Другим объектом гонений стали представители некоторых национальных меньшинств, в особенности тех, которые по большей части проживали за пределами СССР (китайцы, поляки, венгры, корейцы).

А.И.Хегай, таким образом, оказался под двойной угрозой: и как кореец, и как партийный деятель среднего звена. Действительно, уцелел он только чудом. Осенью 1937 г. был арестован первый секретарь райкома Сенько, "врагами народа" объявлены Афанасий Ким и Листовский - то есть те, кто рекомендовал А.И.Хегая в партию. Вслед за этим за "связь с врагами народа" был исключен из партии и сам А.И.Хегай. В 1937 г. для партийного работника исключение с подобной формулировкой в 9 случаях из 10 предшествовало аресту и, вероятнее всего, расстрелу. Как человек умный и здравомыслящий, А.И.Хегай великолепно это понимал. Как вспоминает его дочь, в конце 1937 года А.И.Хегай не только ждал ареста, но и сделал все необходимые приготовления на этот случай. В доме всегда стоял чемоданчик со сменой белья и самыми необходимыми вещами, которые могут понадобиться в тюрьме (такие чемоданчики были тогда наготове в десятках тысяч советских домов). А.И.Хегай не раз обсуждал с женой, что она должна будет делать после его ареста, как ей следует позаботиться о детях и по возможности обезопасить себя: в 1937 г. зачастую вслед за мужем арестовывали и жену.[13]

Тем не менее, арестован Хегай не был. Похоже, что его спасло то, что стало большой трагедией советских корейцев - насильственное переселение в Среднюю Азию. Как показывает опыт 1937 года, очень многим советским гражданам тогда удавалось избежать ареста, внезапно переехав на новое место жительства. Исчезнувших, как правило, власти не искали и таким образом порою удавалось скрыться и весьма высокопоставленным лицам, которые при других обстоятельствах и лучшей организации полицейского аппарата, скорее всего, не имели бы ни малейшей надежды на спасение. Когда А.И.Хегай вместе со своей семьей и тысячами других корейских семей был отправлен в Среднюю Азию, "компетентные органы" потеряли его след в хаосе переселения и, похоже, просто забыли о нем.

По прибытии в Среднюю Азию А.И.Хегай вместе со своей семьей оказался в Янгиюле, близ Ташкента, где он смог устроиться бухгалтером в заготовительную контору, которая занималась закупкой фруктов и овощей у местных крестьян. В 1939 г. волна террора пошла на убыль, и новое руководство НКВД во главе с Берией официально признало, что в 1937 г. были допущены "отдельные перегибы и ошибки". В ходе начатой новым руководством кампании, некоторые их тех, кто пострадал в 1937 году, были реабилитированы. Среди них оказался и А.И.Хегай. В 1939 г. по решению комиссии, которая прибыла в Узбекистан для пересмотра решений об исключении из партии, А.И.Хегай был восстановлен в ВКП(б) и смог снова вернуться к руководящей партийной работе, хотя прошло некоторое время, прежде чем он вновь достиг того уровня, на котором находился до 1937 года. После восстановления в партии Хегай работал в Янгиюле сначала - помощником секретаря райкома, потом - инструктором райкома, заведующим организационным отделом, а с лета 1941 г. - вторым секретарем райкома. В конце 1941 г. А.И.Хегай был переведен в соседний Нижнечирчикский район, где тоже был вторым секретарем райкома ВКП(б). Первым секретарем Янгиюльского райкома в то время был Расулов, человек, весьма авторитетный в партийных кругах Узбекистана, впоследствии, уже в годы войны - комиссар 1-й узбекской кавалерийской бригады. Расулов высоко ценил А.И.Хегая и сыграл немалую роль в его судьбе. Именно по предложению Расулова А.И.Хегай получил в 1943 г.новое назначение - заместителем секретаря парткома на Фархадстрой - строительстве крупной ГЭС недалеко от Ташкента. Работал там А.И.Хегай почти до самого конца войны. Зимой 1944/45 гг. он уехал оттуда и в течение года руководил строительством малых гидроэлектростанций в корейских деревнях под Ташкентом.[14]

Осенью 1945 г. советские власти начали активно подбирать среди советских корейцев людей, которые могли бы быть отправлены на работу в Корею. Первые группы советских корейцев были отобраны через военкоматы (специальные учреждения, занимающиеся организацией призыва в армию) в сентябре-октябре 1945 года. Их призвали в армию и как военнослужащих отправили в Корею в распоряжение штаба 25-й армии. Лишь очень немногие из них имели офицерские звания - большинство было рядовыми или сержантами. При отборе людей особое внимание уделяли тем корейцам, которые имели образование и считались убежденными коммунистами - учителям, немногочисленным партийным и государственным руководителям среднего и низшего звена. Разумеется, выбор пал и на А.И.Хегая, который осенью 1945 г. был призван в армию. 29 октября группа из 12 советских корейцев, среди которых был и А.И.Хегай, выехала из Ташкента на Дальний Восток, в штаб 25-й армии, где им предстояло служить переводчиками. Это была, видимо, вторая большая группа советских корейцев, направленная в Пхеньян после Освобождения. Группа поездом доехала до станции Краскино, на советско-корейаской границе и неподалеку от тех мест, где за десятилетие до этого работал А.И.Хегай, а дальше двинулась на машинах в Пхеньян, куда и прибыла в начале ноября.[15]

[1] Надо отметить, что та информация о " советском периоде" жизни Хо Га И, которую можно найти в большинстве южнокорейских справочников, весьма ненадежна. Например, такой в целом хороший и надежный справочник как "Биографический словарь Северной Кореи" (Pukhan inmyong sajon. Seoul: Chungang ilbo sa, 1990) сообщает: "Родился в 1900 году в провинции Северная Хамген. Окончил Московский университет". Как мы увидим, А.И.Хегай родился не в 1908 г., не в провинции Северная Хамген, и не оканчивал Московского Университета. Подобные ошибки неизбежны, хотя бы и потому, что в Северной Корее по понятным причинам всегда избегали афишировать советское прошлое многих руководителей КНДР, поэтому мы на удивление мало знаем о том, чем занимались эти люди до их приезда в КНДР
[2] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г.
[3] Членскийбилет ВЛКСМ #1651660, выданный А.И. Хегаю Хабаровским крайкомом ВЛКСМ 20 марта 1935 года.
[4] Регистрационная карточка члена ВКП (б)No. 1780202.
[5] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г
[6] Интервью с Ю Сон Гором, Ташкент, 22 января 1991 г.
[7] Удостоверение #139/2 секретаря крайкома комсомола, выданное А.И.Хегаю 3 сентября 1932 г.
[8] Выписка из протокола заседания Совета ЦК ВЛКСМ #72 от 19 мая 1933 года.
[9] Приказ ректора Всесоюзного коммунистического сельскохозяйственного университета #106 от 10 июля 1935 г
[10] Не совсем ясно, как писалось имя жены Хо Га И по-корейски. За русской транскрипцией "Ли Сун И" могут скрываться три возможных написания: Ли Сун, Ли Сун Ый, Ли Сун И.
[11] Интервью с Майей Хегай, 19 марта 1991 г., по телефону
[12] Интервью с Кан Сан Хо, Ленинград, 31 октября 1989 г
[13] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г.
[14] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г.
[15]Интервью с Ю Сон Гором, Ташкент, 22 января 1991 г

В литературе иногда встречаются утверждения, что А.И.Хегай прибыл в Корею в декабре. По-видимому, это ошибка, так как мы опираемся на воспоминания Ю Сон Гора, который сам входил в ту же группу советских корейцев, что и А.И.Хегай.



Большинство приехавших в Пхеньян советских корейцев первое время работало переводчиками в Советской гражданской администрации и местных комендатурах. Впоследствии большинство их перешло на работу в учреждения формирующегося северокорейского режима, где они играли двоякую роль: с одной стороны они, обладая немалыми знаниями и практическим опытом, играли роль консультантов и советников, а с другой - обеспечивали надёжный советский контроль над северокорейским государственным, партийным и военным аппаратом. Массовый переход советских корейцев из органов советской военной администрации в северокорейский партийно-государственный аппарат начался летом 1946 г. Однако А.И.Хегай был исключением: почти с самого начала он перешёл на руководящую работу и уже к концу 1945 г. играл большую роль в формирующейся Компартии Кореи

Не исключено, что такая роль А.И.Хегая было предусмотрено советскими властями заранее, ещё до его отъезда в Корею. Его дочь Майя вспоминает, что для работы в Корее отца рекомендовал всё тот же Расулов.[1] Если бы Хегая посылали в Корею как обычного переводчика, то такая высокая рекомендация едва ли понадобилась бы. Впрочем, это только предположение. Даже если на первых порах А.И.Хегай и прибыл в Корею на общих основаниях, как простой переводчик, то вскоре на его большой политический опыт и заметное положение, которое он занимал в СССР, обратили внимание советские власти и уже в конце 1945 года А.И.Хегай перешёл на работу в формирующуюся Компартию Кореи. Возможно, что А.И.Хегай стал первым советским корейцем, перешедшим из оккупационной администрации на работу непосредственно в создающийся государственный аппарат северокорейского коммунистического режима. К концу 1945 года Хо Га И, оставаясь гражданином СССР, был уже не только членом Компартии Кореи, но и одним из ее высших руководителей. Показательно, когда 17-18 декабря 1945 г. состоялся Третий расширенный пленум Исполкома Северокорейского бюро Компартии Кореи, Хо Га И, который лишь за месяц до этого прибыл в Корею, не только был в числе его участников, но даже вошёл в президиум и был автором принятой пленумом резолюции.[2] На этом пленуме он был избран заместителем заведующего орготделом.[3]

Именно тогда Алексей Иванович Хегай превратился в Хо Га И Существует мнение, это имя для А.И.Хегая выдумал выдающийся Ким Ду Бон, лингвист и революцинер, лидер "яньаньской группировки" в руководстве ТПК. Ким Ду Бон якобы который переделал на корейский лад обычное для фамилий советских корейцев окончание "-гай". Об этом в ходе интервью говорили многие советские корейцы, работавшие вместе с Хо Га И в КНДР. Однако, это мнение, по-видимому, ошибочно. Дело в том, что в сохранившемся мандате делегата Первой конференции женщин-кореянок Посьетского района (17 февраля 1937 г.), на которой выступал А.И.Хегай, его имя покорейски уже записано как Хо Га И.[4] По-видимому, А.И. Хегай уже и раньше транскрибировал свое имя таким образом, а Ким Ду Бон только предложил как можно записать это имя китайскими иероглифами.

С первых же дней главной заботой Хо Га И стало создание Коммунистической партии Кореи. Поскольку эта партия, как и большинство коммунистических партий в оказавшихся под советским контролем странах Восточной Европы, создавалась по образу и подобию ВКП(б), то большой опыт, накопленный Хо Га И за время работы в Советском Союзе, пригодился. Надо отметить, что из всех четырех основных фракций Коммунистической партии, участвовавших в создании северокорейского государства - партизанской, советской, китайской и внутренней - только советская фракция обладала опытом и знаниями, необходимыми для налаживания деятельности государственного аппарата и создания массовой правящей партии. В свою очередь, среди советских корейцев наибольшим опытом в этой области обладал именно Хо Га И. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он сыграл решающую роль в создании партийных организаций в Северной Корее, в налаживании всей их практическая деятельности. По-видимому, Хо Га И являлся одним из главных авторов Устава Трудовой Партии Кореи. Когда в августе 1946 г. в результате слияния Коммунистической Партии Северной Кореи и Новой Народной Партии Северной Кореи была создана Трудовая партия Северной Кореи, Хо Га И вошёл в состав ее Политбюро и стал заведующим Организационным отделом ЦК. Это означало, что он курировал всю практическую деятельность по созданию партийных организаций, а также оказывал немалое влияние на назначения и перемешения партийных кадров (последнее становится особенно важным, если учесть хронически фракционный характер корейской политической культуры).

В сентябре 1948 г. Хо Га И стал первым заместителем председателя Трудовой Партии Северной Кореи, заняв таким образом третье место в северокорейской партийно-правительственной иерархии (после Ким Ир Сена и Ким Ду Бона). Это было признано и формально: в официальном списке членов ЦК, который всегда публиковался в порядке весомости упоминаемых лиц, Ким Ир Сен вплоть до начала Корейской войны шёл третьим. Одновременно Хо Га И вошёл в состав Оргкомитета партии и возглавил Контрольную комиссию. В 1949 г. произошло слияние Трудовых партий Северной и Южной Кореи. Во вновь созданной ТПК 1949 г. Ким Ир Сен сменил Ким Ду Бона на посту Председателя партии, в то время как Хо Га И занял пост первого секретаря ЦК. Наличие в партии двух высших постов -- председателя и первого секретаря -- не было совсем уж уникальной корейской особенностью. Такая система существовала в те времена и в некоторых других коммунистических партиях (например, в болгарской). Председатель партии занимался общей стратегией, в то время как Генеральный секретарь отвечал за организационную работу. Став первым секретарем, Хо Га И на некоторое время превратился в "фигуру No.2" во всём партийно -государственном аппарате страны. Это был пик его политической карьеры.[6]

Среди всех этих бурных событий произошли и изменения в личной жизни Хо Га И. Его семья - жена, сын и трое дочерей - приехали к нему в Пхеньян осенью 1946 г. Однако жена Хо Га И Анна Ли к тому времени была уже тяжело больна - переселение и военные годы подорвали ее здоровье и вскоре после прибытия в Пхеньян, в 1947 г. она умерла от туберкулеза. 1 января 1949 г. в доме Хо Га И отпраздновали свадьбу. Его новой женой стала Нина Цой, дочь Петра Ивановича Цоя (Чхве Пхё Дока), который приехал в Пхеньян в августе 1948 г. как военный советник. П.И. Цой был одним из очень немногих корейцев-офицеров Красной Армии, которые уцелели в годы массового террора (1937-1939). В 1938 г. он был арестован и провел 11 месяцев в тюрьме, подвергался пыткам, но так и не признался в том, что является "агентом японской разведки". П.И.Цой отличился во время Второй Мировой войны, к конце которой он был начальником Училища бронетанковых войск в Саратове В Корею он прибыл уже полковником советской армии, и в этом качестве был советским советником в бронетанковых войсках. [7] Его дочь Нина - будущая жена Хо Га И (1922-1972) окончила филологический факультет Харьковского государственного университета и приехала в Корею вместе с отцом. Хо Га И знал Петра Цоя с очень давних времен, с начала двадцатых годов. По настояниям Хо Га И Петр Цой, который первоначально приехал в Корею как военный советник, советский офицер и не собирался служить в северокорейской армии, согласился перейти на службу в "Корейскую Народную Армию" и принять командование бронетанковыми войсками (сделал это Петр Цой, по словам его дочери Людмилы, с большой неохотой, так как он предпочитал продолжать службу в Советской Армии). [8] Впоследствии П.И. Цой сыграл большую роль в разработке и осуществлении блестящей операции по молниеносному захвату Сеула в июне 1950 г.

В круг обязанностей А.И.Хегая входило не только руководство деятельностью партийных организаций Трудовой партии Кореи на Севере. Вместе с Пак Хон Ёном и другими ушедшими на Север южнокорейскими коммунистами он руководил и действиями коммунистического подполья и его организаций на Юге. После того, как в 1949 г. он стал первым секретарем ТПК, он отвечал за партийную работу как к северу, так и к югу от 38-й параллели. Как вспоминает Пак Пён Юль, который вперед началом Корейской войны руководил Кандонским военно-политическим училищем - главным центром подготовки партизан и подпольщиков - из высших корейских руководителей в этом училище чаще всего появлялись Пак Хон Ён, Ли Сын Ёп и Хо Га И. Хо Га И с большим уважением относился к Пак Хон Ёну и другим руководителям южнокорейского подполья, поддерживал с ними очень хорошие отношения[9] (возможно, это впоследствии послужило причиной слухов, которые связывали самоубийство(?) Хо Га И с падением Пак Хон Ёна).

По сообщения бывшего начальника оперативного управления Генерального штаба северокорейской армии Ю Сон Чхоля, подготовка к нападению на юг была начата ещё осенью 1948 года, а окончательное решение было принято после встречи Ким Ир Сена и Сталина весной 1950 г. По рассказам Ю Сон Чхоля, Хо Га И был одним из тех немногих людей, кто знал о планируемом ударе по Югу и принимал активное участие в подготовке Севера к надвигающейся войне.[10] Едва ли сам этот план вызывал у Хо Га И какие-либо протесты. Воспитанный в духе традиционного коммунистического мировоззрения, Хо Га И едва ли считал саму идею вооруженного вторжения с целью насаждения коммунистической системы чем-то предоссудительным, тем более, что в тот период, как сообщали мне многие информированные очевидцы, северокорейское руководство было уверено, что достаточно одного удара, чтобы на Юге началось всеобщее восстание против Ли Сын Мана.[11]

Однако главной областью деятельности Хо Га И было всё-таки партийное строительство. Именно Хо Га И подписывал большинство документов, касающихся партийной жизни Северной Кореи. В кругах высшего северокорейского руководства Хо Га И часто уважительно называли "профессор партийных дел".[12] Как заместитель председателя партии (а в 1949-1951 гг. ее первый секретарь) и глава Контрольной комиссии Хо Га И оказывал большое влияние на все назначения на государственные посты, на формирование партийного и чиновничьего аппарата.

С началом Корейской войны ситуация на Севере существенно изменилась. Как известно, война привела к заметному усилению китайского влияния и ослаблению советского. В этой обстановке у Ким Ир Сена, который стремился использовать войну для укрепления своей власти, появилась возможность отделаться от тех советских корейцев, кого он считал своими наиболее опасными соперниками в будущем. Естественно, что среди таких людей оказался Хо Га И. Пока Хо Га И находился в высшем северокорейском руководстве, Ким Ир Сен не мог считать себя полновластным хозяином в партийных делах. Вдобавок, можно предположить, что для Ким Ир Сена Хо Га И во многом был символом того самого советского контроля, которым Ким Ир Сен все более тяготился.

Отстранение Хо Га И от руководства внутрипартийной жизнью ТПК произошло в конце 1951 г. В декабре 1950 г. на Третьем пленуме ЦК ТПК Ким Ир Сен распорядился провести проверку всех тех членов партии, которые в период отступления северокорейской армии оказались на территории, контролировавшейся американскими войсками. Задача эта была возложена на Контрольную комиссию, которую возглавлял Хо Га И. Проверка проводилась жестко, большинство членов партии, оказавшихся в оккупации, утративших партийные билеты и не принявших непосредственного участия в деятельности подполья и партизанских отрядов, были исключены. Так, из 164 членов партийной организации уезда Сунчхон провинции Пхёнъан-пукто было исключено 154.[13] Одновременно Хо Га И резко ужесточил условия приема в партию.

Эта линия Хо Га И вызвала серьезную критику со стороны Ким Ир Сена на IV пленуме ЦК ТПК Второго созыва, который состоялся 1 -4 ноября 1951 г. По инициативе Ким Ир Сена на этом пленуме Хо Га И был обвинен в "ликвидаторстве" и снят со своего поста. Надо сказать, что термин этот был выбран Ким Ир Сеном (или кем-нибудь из его окружения) не слишком грамотно: ведь в коммунистической традиции термином "ликвидаторство" обозначается стремление умеренного крыла подполья к отказу от нелегальных организаций и нелегальной деятельности. Таким образом, этот термин не может быть применен к партии, действующей в легальных условиях, а уж тем более к правящей, каковой в то период являлась ТПК.

Профессор Со Дэ Сук - автор авторитетного исследования по истории Северной Кореи, считает, что спор Хо Га И и Ким Ир Сена носил принципиальный характер и был связан с определением стратегии партийного строительства. По его мнению, Хо Га И был сторонником элитарной партии, в то время как Ким Ир Сен стремился к превращению ТПК в массовую организацию.[14] Проф. Со Дэ Сук -- ведущий специалист в области северокорейской истории, но в этом вопросе с ним трудно согласиться. Представляется, что Ким Ир Сен во время своего конфликта с Хо Га И не был столь уже озабочен теоретическими вопросами. Куда вероятней, что происшедшее было не более чем удобным предлогом для устранения Хо Га И. Если бы не произошло инцидента с делом об исключении из партии, то Ким Ир Сен нашёл бы какой-нибудь другой повод расправиться с ним. В этой связи следует учесть и замечание Кан Сан Хо, который, основываясь на циркулировавших среди северокорейской верхушки слухах, считает, что Хо Га И в действительности стал жертвой примитивной ловушки, подстроенной Ким Ир Сеном, который сначала посоветовал ему быть жестким, а потом использовал эту жесткость, чтобы разделаться с ним.[15]

Тем не менее снятие Хо Га И с партийных постов ещё отнюдь не означало его полного отстранения от активной политической деятельности. Ким Ир Сен в 1951 г. был ещё слишком слаб для того, чтобы позволить себе напрямую расправиться со столь влиятельным человеком. Хо Га И был назначен заместителем Председателя кабинета министров. Новое назначение было, конечно, существенным понижением, но тем не менее Хо Га И оставался довольно заметной политической фигурой на Севере. В его обязанности входило руководство сельским хозяйством Северной Кореи и, в частности, контроль за состоянием Сунанского водохранилища.

Вскоре стало известно о том, что водохранилище серьезно пострадало от налетов американской авиации, а восстановительные работы на нем идут недостаточно быстро. Это обстоятельство и было использовано Ким Ир Сеном для решительной атаки на Хо Га И. Хо Га И был обвинен в плохой организации обороны водохранилища, халатности. Ким Ир Сен явно стремился использовать ситуацию на водохранилище как предлог для окончательного устранения Хо Га И. В начале июля должно было состояться заседание Политбюро ЦК ТПК, но котором предполагалось рассмотреть вопрос об ответственности Хо Га И и наложить на него взыскание.

30 июня 1953 г. Хо Га И побывал в советском посольстве и встретился с поверенным в делах С.П.Суздалевым. Эта встреча описана в недавно рассекреченных документах советского посольства. В ходу беседы с С.П.Суздальцевым Хо Га И рассказал о том, что на состоявшемся в тот день заседании Совета министров ему были предъявлены обвинения в бюрократизме, волоките, неправильном руководстве восстановительными работами. С наибольшей активностью на Хо Га И нападали сам Ким Ир Сен и Пак Чхан Ок, который после падения Хо Га И в 1951 г. стал претендовать на положение неформального лидера советской группировки. После этого Ким Ир Сен предложил снять Хо Га И с поста заместителя премьера и назначить Министром внешней торговли. Как считал сам Хо Га И, "большинство из этих обвинений необъективны, натянуты и продиктованы личной неприязнью к нему Ким Ир Сена и в известной степени Пак Чан Ока, а также об"ясняются его несогласием с рядом действий Кима и руководства ЦК по расстановке кадров, налоговой системы, чрезмерному восхвалению Ким Ир Сена и другим вопросам" Хо Га И сказал С.П.Суздалеву, что ему предоставлено два дня для подготовки ответа на предъявленные ему обвинения.

Суздалев посоветовал Хо Га И "серьезно и спокойно продумать свое выступление на Политсовете, честно признать свои ошибки и упущения и взять обязательство исправить их в дальнейшей работе. Что же касается тех обвинений, с которыми он не согласен, открыто заявить об этом на Политсовете".[16] Выслушав советы С. П.Суздалева, Хо Га И покинул посольство, в котором ему более не было суждено побывать.

Через несколько дней стало известно о гибели А. И.Хегая. В соответствии с официальным сообщением, которое предназначалось исключительно для высших партийных кадров и было сделано Пак Чон Э, А.И. Хегай покончил с собой в своей резиденции в ночь накануне заседания Политбюро, которое должно было обсудить его ошибки в деле охраны и восстановления Сунанского водохранилища. Из материалов посольства видно, что убийство (или самоубийство?) Хо Га И произошло 2 июля 1953 г. около 9:15. О его гибели Поверенному в делах сообщил Пак Чхан Ок - старый недоброжелатель Хо Га И (Пак Чхан Ок претендовал на роль лидера "советских корейцев и относился к Хо Га И как к сопернику).[17]

Главным вопросом, связанным с гибелью Хо Га И, является следующий: действительно ли он покончил с собой или же был тайно убит людьми Ким Ир Сена, которые потом постарались создать впечатление того, что произошло самоубийство. Я боюсь, что с полной уверенностью ответить на этот вопрос уже никому не удастся, ибо даже после Объединения Кореи едва ли будут найдены материалы, которые позволят дать однозначный ответ. Тем не менее, на основании той информации, которой располагает автор, предположение об убийстве представляется более вероятным.

Во-первых, ряд фактов заставляет сомневаться в правильности официальной версии о самоубийстве. Так, вечером накануне самоубийства в гостях у Хо Га И был его тесть Петр Цой. Они просидели вместе целый вечер. Хо Га И много говорил о своём маленьком сыне - внуке Петра Цоя, о том, что после окончания войны очень хотел бы увидеться с ним. В ходе этого разговора Хо Га И (уже не в первый раз) сказал, что в создавшейся обстановке оставаться в Корее он не хочет и не исключает того, что через некоторое время после окончания боевых действий вернется в Советский Союз. Расстались они поздно, Хо Га И уговаривал Петра Цоя остаться переночевать, но тот заторопился к себе, в штаб бронетанковых войск, и отказался. Когда поздно вечером они расстались, никакого уныния или обеспокоенности у Хо Га И не было. О намеченном на следующий день заседании Политбюро Хо Га И говорил достаточно спокойно и особо по этому поводу не волновался. Не было ни малейших признаков того, что он думает о самоубийстве. [18] Можно, конечно, возразить, что решение о самоубийстве Хо Га И принял внезапно, но все, кто знал его, в один голос отмечают, что Хо Га И был на редкость выдержанным и уравновешенным человеком, всегда сохранявшим самообладание и тщательно обдумывающим каждый свой шаг.

По крайней мере, у Петра Цоя никаких сомнений на этот счет не оставалось. На следующий день, когда стало известно о "самоубийстве" Хо Га И, Петр Цой в ярости позвонил Ким Ир Сену по телефону и обвинил высшего северокорейского лидера в организации убийства. После этого Петр Цой подал в отставку и срочно выехал из Кореи в СССР.[19]

Заметим кстати, что северокорейские руководители, в том числе и сам Ким Ир Сен, в первые же дни после гибели А.И.Хегая неоднократно ставили перед советскими дипломатами вопрос об отзыве П.И.Цоя. Об этом Ким Ир Сен говорил поверенному в делах С.П.Суздалеву 6 июля. 7 июля Пак Чхан Ок объяснил причины этой спешки. Он сказал, что "Цоя было бы желательно отозвать в Советский Союз, поскольку он после самоубийства его зятя не сможет поддерживать нормальные взаимоотношения с Ким Ир Сеном. Уже сейчас, сказал Пак Чан Ок, Цой не проявляет лояльности по отношению к Ким Ир Сену, делает необоснованные заявления о причинах самоубийства Хегая (весьма прозрачный намек на то, что П.И.Цой обвиняет Ким Ир Сена в организации убийства - А.Л.)".[20] Году в 1956 или 1957 г., когда Ким Ир Сен стал полновластным хозяином положения у себя в стране, судьба Петра Ивановича и Нины Петровны Цой была бы самой печальной, но в 1953 г. Ким Ир Сен еще слишком зависел от Москвы, чтобы позволить себе расправиться с высокопоставленным офицером Советской Армии, поэтому П.И.Цоя просто постарались поскорее отправить из Кореи. За ним последовала его дочь (остальные дети А.И.Хегая тоже со временем вернулись в СССР).

Есть и ещё одно обстоятельство, которое подкрепляет подозрения в убийстве. Когда жена Хо Га И Нина прибыла в его резиденцию из Харбина (там, в Харбине, в эвакуации находились семьи большинства высших северокорейских руководителей), она обнаружила, что ее муж уже похоронен. Ни с кем из тех, кто был в доме в то утро, когда погиб муж, ей встретиться не дали: и адъютанты, и шофера, и обслуга были уже переведены куда-то, никого из них в доме не было. Единственное, что смогла сделать молодая вдова - это сходить на могилу мужа, но даже и этого удалось добиться с трудом: только помощь Чон Чхоль У - старого друга Хо Га И - Нина Цой получила возможность увидеть могилу. Вся эта странная поспешность слишком похожа на стремление замести следы совершенного преступления.[21]

Тем не менее, впоследствии стало известно, что обстоятельства, при которых Хо Га И был обнаружен мертвым, вызвали у многих подозрения. Его нашли лежащим в детской кроватке его сына, в руках у него было охотничье ружье, к спусковому крючку которого был привязан поясок от платья жены. Однако некоторым из тех, кто смог побывать там в первые минуты и часы, показалось, что в действительности Хо Га И был убит, а самоубийство лишь инсценировано.

Во-вторых, в ходе сбора материалов по истории Северной Кореи мне довелось встретиться с многими людьми, которые хорошо знали Хо Га И. Почти все они (не исключая и тех, кто в целом стоит на прокимирсеновских позициях!) достаточно единодушно высказались в поддержку предположения о тайном убийстве. Большинство людей, хорошо лично знавших Хо Га И, отвергает мысль о самоубийстве как несовместимую с его спокойным, уравновешенным характером.

Если Хо Га И действительно стал жертвой организованного Ким Ир Сеном убийства, то невольно напрашивается вопрос: почему Ким Ир Сен совершил это преступление? Чем ему был опасен Хо Га И, который после 1952 г. уже был отстранен от власти и не оказывал особого влияния на развитие политической ситуации? Представляется, что существовали три основные причины, по которым Ким Ир Сен мог принять решение убить Хо Га И. Во-первых, он опасался, что Хо Га И станет руководителем какого-либо антикимирсеновского движения, какого-нибудь заговора, который могли бы попытаться отстранить от власти самого Ким Ир Сена (причем в той обстановке Ким Ир Сен мог опасаться и прямой советской поддержки такого заговора). Умный, влиятельный и авторитетный Хо Га И был опасен даже в опале. Во-вторых, не следует сбрасывать со счета и чисто психологическую сторону вопроса: в первые годы после Освобождения Ким Ир Сен, находившийся под полным контролем советских властей, видел в Хо Га И - одном из самых влиятельных советских корейцев - важное орудие этого контроля. В немалой степени Ким Ир Сен мог просто завидовать авторитету Хо Га И в партийных кругах. В-третьих, Ким Ир Сен наверняка знал о намерении Хо Га И вернуться в Советский Союз и опасался, что, оказавшись вне его достигаемости, Хо Га И сможет нанести ему немало вреда (например, сообщив советскому руководству свои критические оценки ситуации в Кореи и деятельности Ким Ир Сена). Поэтому для Ким Ир Сена желательно было не выпускать Хо Га И живым.

Как уже говорилось выше, в этой статье автор не ставил перед собой задачи давать историческую и моральную оценку той роли, которую сыграл в корейской истории Хо Га И. Однако, несколько слов в заключение всё-таки хотелось бы сказать.

Безусловно, роль Хо Га И достаточно двойственная. С одной стороны, не вызывает никаких сомнений его субъективная честность. Подобно многим другим корейским коммунистам - как выросшим в самой Корее, так и приехавшим из-за границы - Хо Га И искренне верил в коммунистические идеи, считал, что работает во имя осуществления великой цели - установления идеального общественного строя. Все, кто знал Хо Га И, отмечают его скромность, непритязательность в быту, бескорыстие. Во время второй мировой войны, когда Хо Га И занимал весьма заметные посты в Советском Союзе, его семья жила также, как и тысячи советских семей: нуждаясь, а то и голодая. Бесспорен также большой талант Хо Га И, его незаурядные организаторские способности.

С другой стороны, объективные результаты деятельности Хо Га И в Северной Корее весьма печальны. Весь свой талант и ум он отдал делу создания на корейской земле копии сталинского Советского Союза (причем копии ухудшенной). Хо Га И и другие советские корейцы расчистили путь к власти Ким Ир Сену и его группировке. Советские корейцы были орудием советской внешней политики, которая была направлена тогда на коммунизацию Корейского полуострова. Авторы этой политики в своём подавляющем большинстве не были циничными карьеристами и прагматиками. Наоборот, они честно и искренне верили в то, что несут корейскому народу счастье. Тем не менее, их деятельность привела к трагическим последствиям, Корея в течение нескольких десятилетий перенесла немало страданий и по их вине. Однако ни Хо Га И, ни кто-либо другой тогда не мог ещё этого предвидеть.

[1] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г.
[2] Ми рок Чосон минчжучжуый инмин конхвагук. Сеул, Чунан ильбо са, 1995. С.174.
[3] Там же, с. 191.
[4] Поссиечы куёк че иль чха корёин чхоннён нёчжа тэхве тэпхйо чын #13.
[6] Suh Dae-sook. Kim Il Sung. The North Korean leader. New York, 1988. P.92.
Пукхан инмен сачжоню Сеул, Чуанан ильбо са, 1990. C.424.

[7] Интервью с Кан Сан Хо, Ленинград, 7 марта 1990 г.
Чан Хак Пон. Чхве Пхедок-ыль хвигохае.-"Ленин кичхи", 28 ноября 1990 г.

[8] Интервью с Людмилой Цой, Москва, 26 января 1990 г.
[9] Интервью с Пак Пен Юлем, Москва, 25 января 1990 г.
[10] Интервью с Ю Сон Чхолем, Ташкент, 18 января 1991 г.
[11] Интервью с Ю Сон Чхолем, Ташкент, 18 января 1991 г.
Интервью с Пак Пен Юлем, Москва, 25 января 1990 г.

Интервью с Людмилой Цой, Москва, 26 января 1990 г.

[12] Интервью с Кан Сан Хо, Ленинград, 31 октября 1989 г.
[13] Suh Dae-sook. Kim Il Sung. The North Korean leader. New York, 1988. P.124.
[14] Там же, pp.124-125.
[15] Интервью с Кан Сан Хо, Ленинград, 31 октября 1989 г.
[16] Дневник поверенного в делах С.П.Суздалева. г. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44. 30 июня 1953 г.
[17] Там же, 2 июля 1953 г.
[18] Интервью с Лирой Хегай, Ташкент, 26 января 1991 г.
Интервью с Людмилой Цой, Москва, 26 января 1990 г.

[19] Интервью с Людмилой Цой, Москва, 26 января 1990 г.
Все изложенные материалы о гибели Хо Га И автор собрал самостоятельно, но они почти полностью совпадают с тем, что говорится в известной работе Лим Ына.

[20] Дневник поверенного в делах С.П.Суздалева. г. АВП, ф.0102, оп.9, д.9, п.44. 2 июля 1953 г.
[21] Интервью с Майей Хегай, Ташкент, 15 января 1991 г.

Интервью с Лирой Хегай, Ташкент, 26 января 1991 г.



5.9 Американские войска в Корее


Наверное, большинство наших читателей знают, что уже полвека на территории Южной Кореи находятся американские войска. Пришли сюда американцы в сентябре 1945 г., после того, как Вторая мировая война уже закончилась. В самих боевых действиях американцы не участвовали, все сражения короткой корейской кампании, которая длилась около двух недель, провели советские войска. Однако, в соответствии с достигнутой ещё до вступления СССР в войну с Японией договоренностью, американцы высадились на юге страны, чтобы принять там капитуляцию японских частей. Задумывалось всё это как временная мера, но давно известно, что не бывает ничего долговечнее временных решений...

В 1945-1948 гг. и советская, и американская администрация сделали все, чтобы в "их" половине Кореи к власти пришёл их человек. На Севере таковым стал бывший партизанский командир и капитан Советской Армии Ким Ир Сен, а на Юге – провёдший почти три десятилетия в США профессор Ли Сын Ман. Противостояние Севера и Юга закончилось тем, чем только и могло закончиться – гражданской войной. В июне 1950 г. вторгшиеся на Юг северокорейские войска разгромили армию сеульского правительства и за два месяца заняли почти весь Корейский полуостров. Ли Сын Ман и его министры бежали в Пусан. К августу 1950 г. американские части и остатки южнокорейской армии из последних сил удерживали крохотный плацдарм вокруг этого города – менее 5% всей территории Кореи.

Вскоре после начала гражданской войны Организация Объединённых Наций, в которой тогда американцы имели безоговорочное большинство, приняла решение направить на помощь Южной Корее "войска ООН". Вывеска ООН была чисто символической, хотя и весьма важной с дипломатической и пропагандистской точек зрения. Фактически в Корее действовали не международные войска, а именно американские части: правда, небольшие контингенты в Корею отправили и многие другие государства (например, такая грозная военная держава как Великое Герцогство Люксембург), но более 95% всего личного состава и техники "сил ООН" были американскими.

Вмешательство США позволило переломить ход войны, и в ноябре 1950 г. уже Северу пришлось обращаться за помощью к союзникам – китайцам. Те также вступили в войну, которая в итоге окончилась вничью. Установленная в 1953 г. линия прекращения огня примерно соответствует довоенной демаркационной линии.

После окончания войны американские войска остались в стране. Были на это две причины. Во-первых, на сохранении американского присутствия активно настаивало само южнокорейское правительство, которое хорошо помнило горькие уроки лета 1950 г. и боялось, что в случае новой войны Север может опять добиться лёгкой победы. Во-вторых, в этом были заинтересованы и США, для которых (после "потери" Китая в 1949 г.) Корея стала главным и, по сути, единственным плацдармом в континентальной Восточной Азии. Ценность такого передового плацдарма в случае войны с СССР или с Китаем была бы огромной. Результатом стал подписанный в 1954 г. Договор о взаимной обороне, который формально закрепил американо-южнокорейский военный союз.

Юридический статус американских войск в Корее за последующие 45 лет неоднократно пересматривался. Численность их и организация тоже постоянно менялись. Одно время, в середине семидесятых годов, когда в Америке под влиянием неудач во Вьетнаме были очень сильны противники военного присутствия за границей, всерьёз обсуждался вопрос о постепенном выводе войск из Кореи. Однако этому помешали решительные протесты самого Сеула, и в конце концов американские войска остались на полуострове.

В 1978 г. было создано Объединённое американо-южнокорейское командование, в подчинении у которого находятся как размещённые в Корее американские части, так и все южнокорейские вооружённые силы. В мирное время Объединённому командованию подчиняется без малого 700 тысяч солдат и офицеров, в случае же войны в их ряды могут влиться примерно три с половиной миллиона южнокорейских резервистов. Американские части также в любой момент могут получить подкрепление из Японии, а если надо – то и из США. Во главе Объединённого командования стоит американский генерал армии ("четырехзвёздный генерал"), а его первым заместителем является представитель южнокорейских вооружённых сил, имеющий такое же звание.

Ни в Корее, ни в Америке не делается секрета из того, против кого направлена эта мощнейшая группировка. Потенциальным противником является Северная Корея. Впрочем, северокорейские военные тоже не скрывают, что их главная цель – быть готовыми к новому столкновению с Югом, ко второму туру не оконченной в 1953 г. гражданской войны. Казалось бы, в случае войны процветающий Юг имеет неоспоримые преимущества, ведь сейчас его экономическое и политическое превосходство над нищим и голодным Севером неизмеримо. Однако вооружённые силы Севера по своей численности существенно превосходят южнокорейскую армию (1 миллион 100 тысяч против 650 тысяч), да и сам высокий уровень развития страны делает её весьма уязвимой, особенно для подразделений спецназначения, которых на Севере имеется предостаточно, и для оружия массового поражения, которое там тоже, похоже, имеется.

В настоящее время "американские силы в Корее" состоят из пяти основных компонентов. Во-первых, это сухопутные войска (26 тысяч человек). Они состоят из Восьмой армии, в состав которой входит только одна американская дивизия (2-я пехотная) и ряд отдельных частей и подразделений. Присутствие немногочисленных пехотных частей в Корее не имеет особого военного смысла, но оно очень важно политически. Расположенная вдоль границы с Севером американская пехота играет роль своеобразного живого "минного поля". Напасть на Южную Корею, не затронув при этом американских войск, невозможно, и это означает автоматические вступление США в войну. Второй компонент американских войск – это мощная авиационная группировка, задача которой – в случае войны в первые же часы завоевать абсолютное господство в воздухе. Это особенно важно потому, что корейская столица располагается всего лишь в 30 км от границы. В настоящее время в Корее находится около 9 тысяч человек личного состава, более 80 самолётов. Остальные три компонента американских сил в Корее очень невелики по численности: небольшие военно-морские силы, части морской пехоты и подразделения сил спецназначения.

Всего в состав американских войск входят 35.700 военнослужащих (данные на начало 1999 года). Кроме них, на американских базах работает около 4000 человек вольнонаёмного персонала. Если учесть и членов семей, то общая численность американского военного персонала в Корее составит примерно 55 тысяч человек. Это – весьма текучая группа. Большинство американских военнослужащих не задерживается в Корее надолго, и, пробыв там лишь несколько месяцев или, самое большее, год-другой, отправляется к новому месту службы.

Разумеется, присутствие в стране иностранного военного контингента порождает проблемы. Чтобы избегать ненужных осложнений с местным населением, американское командование делает всё, чтобы их подопечные без особой нужды не покидали пределов баз. Действительно, американские военные на удивление малозаметны в Корее. Почти всё время они проводят на базах, некоторые из которых занимают территорию в десятки квадратных километров (всего же под американские базы отведено более 120 квадратных километров). Всё, что им нужно для жизни, солдаты могут найти на территории этих огромных комплексов, которые внутри представляют из себя "маленькую Америку". Кроме собственно военных объектов, на территории базы есть жилые кварталы, школы, магазины, рестораны, организованные по американскому образцу, с американскими ценами и американским ассортиментом. Действует там даже филиал Мэрилендского университета, в котором американцы могут продолжить или получить высшее образование. Если же солдаты выходят за пределы баз, то обычно для того, чтобы попить в многочисленных кабаках, развлечься с доступными девицами, да отовариться сувенирами. Для этого, опять-таки, удаляться от базы на слишком большое расстояние не следует – и кабаки, и бордели, и сувенирные лавки находятся в нескольких сотнях метров от ворот базы. Американская военная полиция в подобных местах присутствует постоянно, и быстро пресекает любое неподобающее поведение. Однако за всеми не уследишь, тем более что американская армия – наёмная, так что в ней очень много выходцев из семей, которые у нас назвали бы "неблагополучными".

В целом отношение печати и, шире, общественного мнения, к американскому присутствию в стране – достаточно двойственное. С одной стороны, мало кто всерьёз хочет, чтобы американцы покинули Корею. Призывы "Янки, гоу хоум" часто раздаются на студенческих демонстрациях, но большинство населения и практически вся корейская верхушка – за сохранение американского военного присутствия в стране. Оно успокаивает, особенно если учесть усилия Северной Кореи по созданию современных ракет, ядерного и химического оружия. Более дальновидные политики понимают и то, что американское присутствие может оказаться очень полезным в будущем и для того, чтобы нейтрализовать возможную угрозу со стороны Китая или даже Японии.

Однако здравые геополитические соображения эмоций не отменяют. Присутствие иностранных войск на своей земле не может не вызывать хотя бы лёгкого раздражения. С течением времени отношение корейского общественного мнения к американскому присутствию становится всё более критическим. Для старшего поколения корейцев, которое ещё хорошо помнит войну, американцы остаются спасителями. Даже те жители Юга, которые до 1950 г. в целом симпатизировали коммунистам, изменили своё отношение к Северу после нескольких месяцев оккупации. Приход американцев означал для них избавление. Однако с тех времён прошли десятилетия, выросло новое поколение, для которого нынешнее процветание, потоки машин на улицах и залитые огнями реклам города – это естественное состояние. Рост уровня жизни означал и рост "национальной самоуверенности", всяческих националистических настроений. Сами американцы воспринимают этот процесс довольно болезненно (памятная нам по советским временам сентенция: "Мы их освободили, а они...").

Однако нам, людям нейтральным, не надо преувеличивать степень этого антиамериканизма. Он и сейчас остаётся довольно поверхностным и, вдобавок, практически не затрагивает те силы, которым, собственно, и решать, оставаться американцам в Корее или нет. Так что, скорее всего, американские войска в Корее всерьёз и надолго.



Июль 1950 года: падение Сеула

Ранним дождливым утром 25 июня 1950 г., северокорейская артиллерия открыла интенсивный огонь на всём протяжения 38-й параллели, которая с 1945 г. делила Корею на коммунистический Север и капиталистический Юг. Артиллерийская подготовка продолжалась несколько часов, а с рассветом северокорейская армия перешла в наступление по всему фронту. Так началась Корейская война.

Как правило, северокорейское нападение называют «внезапным» или «неожиданным». Эта характеристика во многом верна. Значение стратегической внезапности хорошо осознавалось и северокорейскими генералами, и их советскими советниками - и, в целом, внезапности действительно удалось добиться. Тем не менее, недавние исследования историков (в первую очередь, профессора Пак Мёнъ-рима) показали, что правительство Юга получило предупреждения о готовящемся вторжении - но эти предупреждения были проигнорированы. В последние дни перед началом наступления концентрация северокорейских сил вблизи границы приняла такие масштабы, что скрыть её было в принципе невозможно, и южнокорейская разведка знала о происходившем сосредоточении противника.

В 3:00 24 июня начальник южнокорейского Генштаба генерал Чхэ Пёнъ-док собрал экстренное совещание высших офицеров. Несколькими часами ранее руководитель северокорейского отдела военной разведки Ким Чонъ-пхиль сообщил, что крупномасштабное вторжение северян произойдёт в ближайшие дни (кстати, этот тот самый Ким Чонъ-пхиль, который и поныне играет заметную роль в южнокорейской политике). Участники совещания согласились с тем, что ситуация стала критической, и что война может начаться в любой момент.

Однако, генерал Чхэ Пёнъ-док прореагировал на эту новость самым неожиданным образом: он приказал не принимать никаких мер до уточнения ситуации. Две южнокорейские разведгруппы были отправлены на север тем же вечером. Разведгруппы тут же обнаружили себя на главном направлении северокорейского удара, и чудом возвратились без потерь следующим утром, когда собранные ими сведения потеряли всякую ценность.

После совещания генерал Чхэ отправился в офицерский клуб, где и напился до полной невменяемости. Генерал лёг спать только за два часа до начала войны, находясь в пьяном оцепенении. Утром 25 июня его подчинённым пришлось приложить немалые усилия, чтобы привести генерала в нормальное состояние.

Впрочем, мы не должны быть слишком суровы к генералу Чхэ, которому было суждено вскоре погибнуть в бою. Он не был исключением: в первые часы и дни войны в Сеуле царил полнейший хаос. Утром от 25 июня оказалось невозможным найти некоторых ключевых чиновников (не случайно удар был нанесён именно воскресным утром!). Министра обороны не оказалось дома, и его искали несколько часов. Начальник оперативного управления Генштаба не имел телефона: он был недавно назначен на эту должность, а телефон в Корее в 1950 г. был редкой привилегией. На его поиски отрядили автомобиль. Президент Ли Сын Ман по своему обыкновению отправился посидеть с удочкой на берегу пруда, и найти его тоже смогли далеко не сразу.

С первых часов войны американские советники не верили в способность Южной Кореи самостоятельно отразить нападение и действовали соответственно, сразу же начав эвакуацию американских учреждений из Сеула. Однако, несмотря на царящий бардак, сеульское правительство было настроено вполне оптимистично. 26 июня министр обороны и начальник Генштаба (протрезвевший к тому времени генерал Чхэ) заверили южнокорейский парламент, что войска Юга не наступают на Пхеньян только потому, что им не отдали такого приказа. Генералы заверили парламентариев: «Для беспокойства нет оснований. Если мы отдадим приказ, войска будут в Пхеньяне через неделю!» Впрочем, парламентарии показали себя реалистами: выслушав генеральские речи, они стали немедленно отправлять семьи на юг. Уже вечером 26 июня на пусанском шоссе появились правительственные машины. Чиновники и олигархи бежали из обречённой столицы.

Дела на фронте к тому времени приняли катастрофический оборот. К концу первого дня войны превосходство северян стало очевидным. Хорошо обученные и вооружённые современным советским оружием северокорейские части быстро продвигались к Сеулу. В те времена граница между двумя Кореями проходила несколько севернее, чем сейчас, но до Сеула от передовых северокорейских позиций всё равно было всего лишь около 50 километров. Немедленный захват Сеула был важнейшим элементом северокорейской стратегии.

Первое время сеульцы не знали о ситуации на фронте. 25 июня официальные радиопередачи убедили горожан продолжать нормальную жизнь. Военные сводки уверяли, что северокорейское наступление остановлено (многие старые сеульцы и поныне с горечью вспоминают эту явную ложь). Однако с утра 26 июня отдалённая канонада слышались в Сеуле всё громче. Следующим утром город был затоплен беженцами и отступающими войсками, и ситуация на фронте стала ясна всем. Правда, далеко не все тогда боялись прихода коммунистов: у северян в Сеуле было немалых горячих сторонников.

На рассвете 27 июня президент Ли Сын Ман бежал из Сеула. Президентский поезд состоял из двух вагонов третьего класса с разбитыми стёклами, а вся свита главы государства включала в себя четырёх человек: его жену, секретаря, и двух телохранителей. Перед бегством Ли Сын Ман записал на магнитофон вдохновенную речь, в которой заверил сеульцев, что столица сдана не будет. Слушавшие это выступление люди в своём большинстве не знали о магнитофонах, и считали, что они слушают прямую трансляцию из студии в Сеуле. Президенту поверили в первую очередь поддерживавшие его правые - то есть как раз те, для кого наступавшие северяне представляли наибольшую угрозу. Многие из них под влиянием президентского выступления решили не торопиться с отъездом - и заплатили за это жизнью. За несколько месяцев северокорейского правления десятки тысяч сеульцев были арестованы новой властью как «реакционные элементы», а потом в спешке расстреляны во время отступления (впрочем, белые поступали с красными ничуть не мягче).

Утром 28 июня, на четвёртый день войны, северокорейская армия вступила в Сеул...


Северокорейские танки в сопровождении пехоты ведут бой на северной окраине Сеула


Два правительства, одна страна?
(Север и Юг в борьбе за легитимность)

15 августа 1948 г. в Сеуле была провозглашена Республика Корея. Месяцем позже, 9 сентября 1948 г. в Пхеньяне объявили о создании Корейской Народно-Демократической Республики. На территории Корейского полуострова возникли два враждебных государства: капиталистическая и диктатура Ли Сын Мана противостояла коммунистической диктатуре Ким Ир Сена.

Часто раскол Кореи сравнивают с расколом Германии. Однако между ситуацией в этих странах существовала немалая разница. Каждое из двух корейских правительств утверждало, что оно является единственной законной властью на всей территории Корейского полуострова. С точки зрения Северной Кореи, в состав КНДР входит и сверная, и южная половины страны. Южная часть Кореи была, как официально утверждалось, «незаконно оккупирована» американскими империалистами, которые, дескать, посадили там свое марионеточное правительство. Конституция КНДР 1948 г. утверждала, что столицей КНДР является Сеул, а Пхеньян формально считался временной – до освобождения Сеула – ставкой законного правительства.

Южная Корея подходила к вопросу не менее радикально. С точки зрения Сеула, юрисдикция Республики Корея распространялась на весь Корейский полуостров. Однако, как утверждала южнокорейская официальная версия, в северной части полуострова при советской и китайской поддержке вспыхнул «коммунистический мятеж». Мятежники объявили о создании некоей «КНДР», которая на поверку является антигосударственной преступной организацией. Своей столицей Пхеньян южане, правда, не объявили, но вот губернаторов в провинции Севера в Сеуле назначали с 1949 г. Разумеется, подобное губернаторство было чистейшей воды синекурой, которую предоставляли всяческим полу-отставным политикам в знак признания их заслуг.

Поскольку с точки зрения Южной Кореи КНДР в принципе не существовало, в Сеуле все северокорейцы автоматически считались гражданами Южной Кореи. Точно так же относились к жителям Юга и власти КНДР – по крайней мере, на словах (на практике многочисленные поначалу перебежчики с Юга считались в КНДР лицами потенциально ненадежными и подвергались всякого рода дискриминации).

Чтобы подчеркнуть свою легитимность, в 1948 г. власти КНДР заявили, что первый северокорейский парламент – Верховное Народное Собрание – был образован на основе выборов, проведенных на территории всей Кореи. По утверждениям северокорейских властей, на Юге выборы были проведены... нелегально. Тем не менее, в них, как заявили в Пхеньяне, участвовало 77% всех южнокорейских избирателей, большинство из которых, конечно же, проголосовало за коммунистов и их союзников.

Подобная ситуация была чревата вооруженным конфликтом. Оба правительства готовились к тому, чтобы силой «освободить несчастных соотечественников», и начавшаяся в 1950 г. Корейская война была закономерным итогом этого противостояния. То, что войну начал Север, было до некоторой степени исторической случайностью – на Юге многие также склонялись к военному решению проблемы. Однако Корейская война 1950-1953 гг. закончилась безрезультатно. Миллионы людей были убиты и ранены, но раскол страны преодолён не был. Даже граница между двумя Кореями осталась, в общем-то, неизменной.

Война закончилась 27 июля 1953 г., когда в Пханмунчжоме представители американского, северокорейского и китайского командования подписали соглашение о перемирии, действующее и по сей день. Однако на церемонии подписания не было южнокорейского представителя. Правительство Ли Сын Мана отказалось подписывать соглашение, которое де-факто признавало существование коммунистического режима. До самого последнего момента Сеул пытался сорвать переговоры, явно собираясь воевать за объединение страны до последнего американского солдата. В Вашингтоне к таким жертвам готовы не были, и в конце концов соглашение было подписано без участия Сеула. Сейчас, полвека спустя, это обстоятельство даёт северокорейским дипломатам предлог для того, чтобы не допускать представителей Юга на переговоры по режиму перемирия: в конце концов, южане соглашения о перемирии не подписывали и по одной этой причине, как утверждают пхеньянские дипломаты, никаких прав на участие в переговорах по режиму перемирия не имеют.

После войны ситуация на полуострове не изменилась. Каждая из сторон продолжала настаивать на своей исключительной общекорейской легитимности. На Севере Сеул продолжал считаться столицей КНДР до 1972 г., а на Юге практика назначения губернаторов в северокорейские провинции продержалась до конца 1970-х гг. О «нелегальных выборах» в Народное Собрание КНДР после 1948 г., правда, больше не говорили.

Поначалу дипломатические связи обеих государств также основывались на принципе взаимной исключительности. До 1969 г. иностранные правительства должны были делать выбор между Пхеньяном и Сеулом: одновременно иметь дипломатические отношения с обеими Кореями было невозможно. В том случае, если какая-то страна устанавливала дипломатические отношения с КНДР, Республика Корея немедленно отзывала оттуда своих дипломатов. Ситуация тогда очень напоминала то положение, которое и поныне существует в отношениях между КНР и Тайванем.

Только в 1969 г. произошел первый дипломатический прорыв, причем застрельщиками новой политики стали далеко не самые значительные страны – Чад и Центрально-Африканская Республика. Именно эти две державы стали первыми государствами, которые установили дипломатические отношения с обеими Кореями. Однако дипломатические представительства бывших социалистических стран появились в Сеуле только только спустя два десятилетия, а посольств США, Японии и ряда ведуших государств Запада нет в Пхеньяне и по сей день.

Борьба за легитимность породила немало лингвистических курьезов. В Северной Корее, например, при упоминании южнокорейских официальных учреждений в печати их названия обязательно следует заключать в кавычки, подчеркивая таким образом их «фальшивый» и «нелегитимный» характер. Само же южнокорейское правительство именуется либо «марионеточной администрацией», либо и вовсе «кликой».

Впрочем, во времена правления военных режимов и официального антикоммунизма – то есть вплоть до конца 1980-х гг. – не менее строгие ограничения действовали и в Южной Корее. Несколько десятилетий южнокорейская печать в обязательном порядке именовала северян «пуккви» - «северные черти» или «северная нечисть». Руководство КНДР следовало именовать не иначе как «главарями северной нечисти» или же «коммунистическими бандитами», а вооруженные силы Севера представляли собой, конечно же, «коммунистические бандформирования». В конце 1960-х гг. редактор одного южнокорейского журнала был арестован только за то, что в опубликованной им переводной статье Ким Ир Сен был назван умеренно-позитивным термином «северокорейский лидер» – вместо положенного «главарь северной нечисти» или чего-нибудь в таком же духе. Впрочем, даже в худшие времена Юг был куда либеральнее Севера, так что злоумышленник вскоре вышел на свободу. Случись что-то подобное на Севере, судьба редактора (и всех его ближайших родственников, а также значительной части персонала) была бы весьма печальной.

Только в 1972 г. в южнокорейской прессе «северную нечисть» стали именовать нейтрально «Пукхан» - «Северная Корея». Впрочем, и это слово на поверку оказывается не столь уж нейтральным. Дело в том, что свою страну северяне и южане называют по-разному. На Севере Корея именуется «Чосон», а на Юге – «Хан» или «Хангук». На базе этих наименований образованы и все производные, так что «корейский язык» и «Корейский полуостров» на Севере и на Юге именуют совершенно разными терминами. Поэтому возникает парадоксальная ситуация, аналогов которой не было ни в разделенной Германии, ни в разделенном Вьетнаме: говоря по-корейски, при упоминании самого слова «Корея» и его производных человек вынужден декларировать свои политические симпатии. При большом желании корейцам удается обходить эту проблему, говоря о «нашей стране», а вот у иностранцев такой возможности нет.

С начала 1970-х гг. Северная и Южная Корея начали поддерживать контакты на правительственном уровне, что означало взаимное признание «де-факто». Однако на уровне официального государственного ритуала борьба за легитимность продолжалась.

Правда, в последние два десятилетия эта борьба постепенно становится односторонней. Сеул проявляет всё меньше интереса к подобным ритуально-символическим играм, а вот Пхеньян предаётся им с прежним азартом. Причины подобных перемен очевидны: Южная Корея пережила «экономическое чудо» и превратилась в развитую демократическую страну, экономические показатели которой примерно соответствуют уровню менее преуспевающих государств Западной Европы. Тем временем Северная Корея, исторически опережавшая Юг в своём индустриальном развитии, стала первой в истории сталинистской монархией, пережила катастрофический голод и в экономическом отношении опустилась до уровня не самых благополучных африканских государств. В этих условиях в Пхеньяне, кажется, считают, что настаивая на своей исключительной легитимности, правящий режим укрепляет свои внутренние позиции. Поэтому и поныне северокорейская печать пестрит ругательствами в адрес «марионеточной клики», хозяйничающей в «окупированной американскими империалистами части нашей страны».

В Сеуле, напротив, уже давно ощущают себя победителями, и не испытывают особой потребности в ритуальном подтверждении своего и без того очевидного превосходства. Впрочем, и Юг официально не отказался от своих былых претензий. Конституцию Республики Корея никто не пересматривал, а статья 3 Конституции вполне недвусмысленно заявляет, что под юрисдикцией РК находится вся территория Корейского полуострова и примыкающие к нему острова. Закон о национальной безопасности по-прежнему предусматривает суровые наказания за любые несанкционированные контакты с «антинациональной преступной организацией, именующей себя КНДР». Продолжаются и политико-филологические изыскания. Например, последние годы стали временем развития торговли между двумя Кореями (в основном торговля эта представляет собой скрытое субсидирование Севера Югом). Однако в официальной статистике обеих Корей их товарообмен не отражается как часть «внешней торговли» - для этих операций выдуман специальный термин. Так что борьба за легитимность на Корейском полуострове продолжается.



Партизаны!!!
(коммунистическое подполье в Южной Кореи сороковых и пятидесятых)

В прошлом году в одном американском архиве я случайно увидел несколько снимков, сделанных американским корреспондентом летом 1948 года на какой-то захолустной южнокорейской станции. Железнодорожный пейзаж, в общем-то, одинаков во всех странах: пероны, стрелки, водокачки. Однако на фотографиях было хорошо видно, что все важнейшие станционные объекты обнесены каменными стенами или окружены окопами, а самым высоким объектом на станции является не водокачка, а сторожевая вышка, на которой отчётливо различим часовой с пулемётом.


1948 год. Южнокорейский полустанок всегда готов к налёту красных партизан

Речь, повторяю, идёт о лете 1948 года. До начала Корейской войны остаётся ещё два года. От кого же, в таком случае, собираются оборонять маленький полустанок в центральной Корее? Конечно же, от коммунистов-партизан. Гражданская война в Южной Корее началась задолго до 25 июня 1950 года, и продолжалась она и после того, как формально война Севера и Юга завершилась в июле 1953 г.

Освобождение Кореи в августе 1945 года стало началом внутрикорейской гражданской смуты. Во многом ответственность за неё несут великие державы, СССР и США, которые превратили Корейский полуостров в арену борьбы за своё влияние. Однако я бы не стал сводить весь корейский конфликт к схватке ставленников Москвы со ставленниками Вашингтона. Фактически в Корее переплелись соперничество сверхдержав и внутренняя гражданская война.

Поначалу борьба между южнокорейскими левыми и южнокорейским правыми носила мирный характер, хотя уже в конце 1945 года обе стороны стали прибегать к убийствам и запугиванию оппонентов. Однако в 1946 г., после запрета южнокорейской компартии, левые приняли решение начать в Южной Корее масштабное партизанское движение. Решение это, естественно, было согласовано с Москвой, которая с самого начала оказывала значительную помочь в обучении и снаряжении партизанских отрядов.

Для подготовки партизанских командиров и специалистов-диверсантов на Севере было создано т.н. Кандонское военно-политическое училище. Во главе училища встал советский кореец Пак Бён Юль (с которым я, кстати, встречался в Москве в начале 1990-х годов), а вооружались отряды из арсеналов японской Квантунской армии, которые были захвачены советскими войсками во время скоротечной и победоносной кампании в августе 1945 г. Любопытно, что в те времена сами партизаны называли себя именно русским словом «партизан», и только впоследствии, после 1960 г., в северокорейских документах их задним числом переименовали на корейский лад.

Основную массу бойцов составляли молодые южнокорейские коммунисты, которые тайно переправлялись на Север активным коммунистическим подпольем. После нескольких месяцев обучения из них формировались отряды, которые отправлялись через 38-ю параллель на Юг. Впрочем, в составе отрядов были и выходцы из Северной Кореи (в те времена это были, скорее, географические а не политические понятия).

Надо сказать, что Южная Корея – это страна, для ведения партизанской борьбы не очень-то подходящая. В те времена корейские горы, ныне покрытые лесом, представляли собой просто голые холмы. В стране существовала развитая сеть коммуникаций, построенная в колониальные времена (японцы были активными строителями железных дорог и телефонных линий). Высокая плотность населения тоже обычно скорее препятствует партизанам, чем помогает им. В этих условиях относительный успех корейских красных партизан показывает, что они пользовались немалой поддержкой населения. Без такой поддержки они не продержались бы и нескольких месяцев.

Однако основными районами партизанских операций стали наименее населенные районы страны, в первую очередь – горный массив Чирисан и горные хребты восточного побережья. Именно там находились основные партизанские базы, и именно там проходили основные операции партизан.

Драматический характер приняли события на Чечжудо – острове, который в первые годы после освобождения находился под фактическим контролем коммунистов и их союзников. Когда правое проамериканское правительство попыталось установить на острове свои порядки, местные коммунисты подняли восстание. В ночь на 3 апреля 1948 г. боевые группы атаковали местные органы власти и дома их руководителей. Представители реакционного режима вырезались целыми семьями – впрочем, правые поступали с «красными бандитами» точно так же. К концу 1949 г., когда восстание на Чечжудо было наконец подавлено, от «белого» и «красного» террора погибло около 15% всего населения острова.

В этой связи, пожалуй, необходимо небольшое отступление. В последние голы, когда маятник политической жизни в Корее ощутимо сдвинулся влево, южнокорейская печать пишет почти исключительно о «белом терроре», об акциях, направленных против партизан. У рядового южнокорейского читателя, особенно молодого, создаётся впечатление, что пытками и казнями в те кровавые годы занимались только корейские «белые», в то время как корейские «красные» были рыцарями без страха и упрёка. Мне лично это весьма напоминает тот образ российской гражданской войны, который сформировала у молодёжи постперестроечная российская печать: благородные поручики голицины и корнеты оболенские против пьяных садистов-комисаров. В одном случае в облике ангелов незаслуженно оказались белые, в другом, столько же незаслуженно, красные, однако в обоих случаях идеализируется именно проигравшая сторона. Похоже, что лучший способ спасти свою историческую репутацию на гражданской войне – это проиграть. В действительности, конечно, к террору прибегали и те, и другие: иначе на гражданской войне в принципе не бывает.

Восстание на острове Чечжудо было частью масштабной кампании, направленной на срыв парламентских выборов 1948 г. Организаторы кампании – пхеньянские руководители и их московские советники – рассчитывали на то, что им удастся сорвать выборы на значительной части территории страны и таким образом поставить под сомнение законность будущего южнокорейского правительства. Поскольку левые собирались провозглашать собственное правительство в Пхеньяне, такой поворот событий представлялся им очень желательным. Однако весенняя кампания 1948 г. закончилась неудачей: парламентские выборы удалось сорвать только на острове Чечжудо.

К началу Корейской войны партизанское движение на Юге было почти подавлено: на всей территории Юга действовало около 450-500 партизан, главным образом сконцентрированных в горах Чирисан. Однако драматические события первых месяцев войны привели к резкой активизации партизанского движения. В ходе контрнаступления американских и южнокорейских войск осенью 1950 г. значительная часть северокорейской армии оказалась в окружении и перешла к партизанским действиям. В начале 1951 г., когда численность партизан достигла своего пика, в отрядах насчитывалось около 15 тысяч бойцов, в основном солдат-окруженцев. Главным партизанским районом оставались горы Чирисан, где существовала партизанская зона под командованием знаменитого Ли Хён-сана, ветераны корейского коммунистического движения, который был заброшен в этот район ещё задолго до войны.

Однако с весны 1951 г. численность партизан стала быстро сокращаться. Снабжать их по воздуху было невозможно в силу полного господства американской авиации в небе Кореи. После установления стабильных фронтов весной 1951 г. почти невозможным стало и снабжение отрядов по суше. Лишенные оружия, боеприпасов и медикаментов, отряды быстро таяли. Вдобавок, отношение местного населения к ним заметно изменилось в худшую сторону: после краткосрочной коммунистической оккупации многие жители Юга пришли к выводу, что лисынмановская власть, при всех своих недостатках, всё-таки лучше кимирсеновской.

В июле 1953 г. завершилась Корейская война. Однако партизанское движение продолжалось даже после формального прекращения боевых действий. Ли Хён-сан был убит в сентябре 1950 г., а отдельные операции в горах Чирисан продолжались до 1956 г. Последнее известное столкновение между правительственными войсками и партизанами произошло 13 июля 1956 г., и именно эту дату можно считать днём окончания гражданской войны в Южной Корее. Войны, которая продолжалась десять лет...

http://okoree.narod.ru/nkstart.htm#1


Часть 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7