ТАЙНЫ АМЕРИКИ

факты о настоящей Империи Зла

Подборка статей о глобализации и антиглобалистах. Часть 4


Часть 1, 2, 3, 4, 5, 6


Содержание страницы:

  • Александр Панарин "Агенты глобализма"

  • Е. Г. Цветкова, Н. А. Корольков "Основные проблемы современного мира или четыре сценария третьей мировой войны"

  • Алексей Цветков "КВЕБЕК И ОСТАЛЬНОЕ"

  • Е.Г. БОРИСОВА "ПРОТИВ ЧЕГО ВОЮЮТ АНТИГЛОБАЛИСТЫ?"

  • М. ПАНДЖ "ПОДЛИННОЕ ЛИЦО ГЛОБАЛИЗАЦИИ"

  • Белов В. "ГЛОБАЛИЗМ"



Агенты глобализма

Избранные главы из книги "Искушение глобализмом"



Александр Панарин

Глава III. Американский глобализм

Выступившая в роли победителя в холодной войне Америка создала массу новых проблем для всего мира. В числе этих проблем не последнее место занимает идейная, связанная с вероломным отступлением победителя от принципов, которые обеспечивали ему широкую поддержку и признание. Преступление США перед современной демократией состоит в том, что они превратили ее в средство для достижения своекорыстных великодержавных целей и тем самым скомпрометировали. Когда им противостояла равная по силе держава, они говорили о новом мировом порядке, о плюрализме и полицентризме, о равноправном участии в решениях и об универсальных принципах демократии и справедливости. Но как только старая система сдержек и противовесов, связанная с биполярным устройством, рухнула, так сразу же держава, претендующая на роль мирового демократического авангарда, стала демонстрировать пещерный принцип силы, беззастенчиво попирать слабых, откровенно объявив о своих претензиях на безраздельное господство в мире. Нимало не смущаясь, она назвала зоной своих национальных интересов все постсоветское пространство, включая Украину и Кавказ.

Как пишет один из стратегов американской мировой гегемонии З. Бжезинский, "впервые в истории неевразийская держава стала не только главным арбитром в отношениях между европейскими государствами, но и самой могущественной державой мира"1.

Евразийский континент не раз в своей истории сталкивался с вызовом мировой гегемонии. Но прежние завоеватели отличались от новейшего двумя чертами. Во-первых, они не ссылались на демократические принципы, то есть не морочили голову миру. Во-вторых, они были завоевателями-автохтонами, которым предстояло разделить все издержки и неудобства того порядка, который они воздвигали на континенте. В случае американского завоевания Евразии мы имеем дело, с одной стороны, с беспрецедентным вероломством страны, которая победила не силой оружия, а силой демократических лозунгов, какие тут же и отбросила, как только дело было сделано; с другой стороны -- с двойными стандартами завоевателя, для которого Евразия -- не местожительство, о чьем качестве стоит заботиться, а всего лишь резервуар ресурсов и свалка отходов.

Нашему либеральному истэблишменту, подобно большевикам, нашедшему "главного врага" в собственной стране, а главного союзника -- за океаном, предстоит задуматься над вопросом, до сих пор публично у нас не обсуждаемым, а именно: куда теперь двигаться от "политического идеализма", так подведшего нашу доверчивую политическую элиту? Противопоставить демократическому идеализму "политический реализм" -- суровую правду политики, касающуюся вечных истин: о том, что миром правит сила, а устремлениями держав -- национальный эгоизм, что в переговоры лучше вступать, опираясь на внушительный потенциал, а не на веру в принципы, что за благопристойностью лозунгов прячутся грешные земные интересы и т. п.? Это означало бы, что мы отбрасываем парадигму прогрессизма в пользу консервативного скептицизма, который за ширмой "нового порядка" видит помыслы и поступки, старые как мир. С этих позиций великодержавное вероломство Америки, обманувшей своих замороченных демократических поклонников, выглядит банальностью, которую только доктринальная ослепленность очередного "великого учения" помешала увидеть.

В подобном подходе много правды, но, на мой взгляд, он грешит известным редукционизмом, сводящим новые случаи и прецеденты к давно известному инварианту. А самое главное в том, что эта парадигма "политического реализма" фаталистична и снимает вопрос о возможных и желательных альтернативах. В данном же случае мы имеем дело с таким вызовом зарвавшейся великодержавности, который человечество в целом и Россия в частности не может пассивно принять, и, следовательно, вопрос об альтернативах в ближайшем будущем, по всей вероятности, обострится.

В таком случае вместо рассуждения о вечных истинах силовой политики нам предстоит оценить великодержавный глобализм Америки как опаснейший мировой эксперимент и задуматься об истоках и основаниях этого эксперимента. Поэтому наряду со скептической мудростью, выносившей горькие истины о несовершенствах града земного, нам необходимо вооружиться концепцией, позволяющей по достоинству оценить, что привносят в историю инициативы, связанные с гордыней "нового человека", перекраивающего мир согласно своим амбициям.

До сих пор "новый человек" описывался и оценивался у нас в связи с большевистским тоталитарным экспериментом. Мы чуть было не поверили в то, что большевистское экспериментаторство -- последняя из авантюр нового времени, за которой последует наконец торжество мудрости и справедливости. Американский глобальный вызов многих отрезвил и создал предпосылку формирования более общей картины "фаустовской души", беспрерывно мятущейся, соблазняемой все более "эпохальными", миропотрясательными авантюрами. Оказывается, в лице двух борющихся сверхдержав противостояли друг другу не авантюра и естественность, не гуманизм и бесчеловечность, а всего лишь разные типы авантюризма, ведущего игру ва-банк. Большевистская мировая авантюра уже известна от начала до конца. Американскую мировую авантюру еще предстоит осмыслить и описать.

Ощущение авантюристичности замысла, легшего в основание Соединенных Штатов Америки, было присуще отцам-основателям новой державы. Как пишет Артур Шлезингер, "в ранний период республики доминирующей была идея о том, что Америка -- это эксперимент, предпринятый вопреки истории, чреватый риском, проблематичный по результатам"2.

И хотя сегодня самосознание Америки и адептов американского опыта в других странах питается иллюзией "естественного порядка", унаследованной от эпохи Просвещения, более продуктивный подход к американской истории открывается теорией новационного риска. Речь идет об истории страны, не имеющей глубоких культурно-исторических корней, страдающей инфантильными комплексами и инфантильным самомнением, склонной к опасному эгоцентризму. Сегодня эта страна получила в свои руки беспрецедентные возможности. Сумеет ли она достаточно благоразумно ими пользоваться, не впадая в болезненную эйфорию? Нынешние американские заявки на однополярный мир -- безраздельную планетарную гегемонию -- заставляют в этом усомниться.

В данной работе автор не ставит своей задачей анализировать новую геополитическую доктрину Америки и логику однополярности как таковую. Эти вопросы рассматривались в других публикациях3.

Предметом анализа здесь будет выступать не столько американское государство, сколько американское общество, порождающее болезни великодержавного мессианизма, гегемонизма и милитаризма.

Не геополитический, а социокультурный анализ комплексов, мешающих стабилизации американского мышления и характера, -- вот путь, открывающий новые горизонты перед политической теорией, призванной вскрыть подлежащие исправлению "изъяны субъективного" в закладываемой конструкции глобального мира.

Новый анализ социокультурного состояния и перспектив американского общества назрел ввиду нешуточных претензий США на глобальную миссию в мире, связанную с тотальной переделкой последнего по американскому образцу. Поэтому вопрос о том, что на самом деле несет Америка миру, превратился в один из ключевых вопросов современности. Наш разговор -- о комплексах гегемонистского великодержавного сознания, способного ввергнуть человечество в неслыханную катастрофу, превышающую все предыдущие. Это, в первую очередь, комплекс "нового человека", рвущего со старым миром. Мы привыкли приписывать этот комплекс большевизму. Но в том-то и состоит горькая прелесть "постлиберального" опамятования, что оно позволяет увидеть черты удивительного сходства двух борцов за мировую гегемонию. Один ушел в небытие; миру предстоит теперь задуматься о том, как избавиться от другого, оказавшегося не менее "экстравагантным". Соединенные Штаты были основаны эмигрантами. И комплекс эмигрантского сознания до сих пор пронизывает американскую политическую культуру, подпитываясь в ходе очередной эмигрантской волны. Свой прежний дом так просто не покидают. Для этого нужны особые экономические, политические или идейные основания. Эмигрантское сознание полно обиды, тоски и ненависти к прошлому, а также эйфорических надежд и жажды реванша. Это сочетание обиды и ненависти к оставленному старому миру (континенту) с верой в новую обетованную землю -- важнейший из архетипов американского сознания.

Как пишет М. Лернер: "Философия американского представления о мире такова: Америка -- это новый свет, тогда как весь остальной мир, помимо Америки, -- это старый свет... Это ставит американцев в исключительное положение людей, верных природе, что может послужить оправданием вмешательству в дела мира, равно как и основанием для изоляции Америки от мира, запутавшегося в безнадежных раздорах. Таким образом, роль Америки как нации-отшельницы и ее роль как нации-освободительницы являются родственными импульсами в американской истории и в американском сознании..."4

Итак, с одной стороны -- яростная обида на оставленную родину предков, с другой -- надежда обрести новую родину, где никакие прежние стеснения и предрассудки не помешают стремлению к успеху. Американскому сознанию, таким образом, свойственна не холодная остраненность от остального мира, а полемическая противопоставленность, которая может питать то политику жесткого изоляционизма, то -- мессианского интервенционизма.

Казалось бы, эмигранты последующих поколений могли бы избавиться от подобных комплексов и сформировать психологию укорененного народа, со спокойным достоинством относящегося к другим. Но провидению было угодно построить американскую историю как непрерывную череду эмигрантских волн, подпитывающих комплексы неукорененности "нового человека" и психологию отталкивания от старого света как от старого мира. Не случайно аналитики отмечают, что самые яростные из американских патриотов -- это иммигранты в первом-втором поколениях. Этот горячечный патриотизм питается, с одной стороны, неостывшей обидой на прошлую жизнь и прошлую родину, с другой -- стремлением к быстрому признанию на прежнем месте и демонстрациями лояльности. Нередко именно общины новых иммигрантов становятся пропагандистами американского величия и американского милитаризма: мировая мощь Америки воспринимается ими как гарантия того, что старый мир не посмеет вмешаться в их новую судьбу и карьеру.

Таким образом, с самого начала конституирование Америки как страны нового света было отмечено манихейским противостоянием остальному миру как погрязшему в грехах. Не страна, возникшая рядом с другими, а новый мир, во всем противостоящий старому, -- такова формула американского самосознания.

Конечно, история могла сложиться и по-иному. Люди, покидающие старую родину, могли нести комплекс ностальгических чувств и взволнованной памяти, что способствовало бы превращению нового континента в культурный заповедник, охраняемый от идеологического и политического браконьерства.

В некоторых случаях -- как, например, с русскими эмигрантами-старообрядцами -- это и в самом деле имело место. Но доминирующей тенденцией стала другая, связанная с известными дихотомиями естественного–искусственного. Метафизика разрыва с культурным прошлым является необходимой составляющей американского "этногенеза"; новая нация не получилась бы, если бы образующие ее группы не были готовы порвать со своим прошлым. Поэтому развенчание культурного наследия и самой культурной памяти как таковой стало обязательным идейным кредо американского "нового общества". Богатейшие культурные традиции оставленных эмигрантами стран по необходимости третируются как пережитки, от которых настоящему американцу требуется поскорей избавиться.

Так в основание американского государственного здания была заложена недвусмысленная культурофобия. На индивидуальном уровне обремененность культурными "комплексами" мешает американскому соискателю успеха добиваться своих целей, не гнушаясь средствами, которые "старые" культуры оценили бы как предосудительные. На коллективном, национально-государственном уровне эта обремененность рождала бы феномены двойного гражданства и мешала бы формированию безусловно лояльных, "стопроцентных" американцев. Позже этот прием приручения к Америке за счет разрыва с "прошлыми культурами" американские гегемонисты станут применять уже в мировом масштабе, формируя армии прозелитов из тех, кто по тем или иным основаниям оказался готов к разрыву со своими национальными культурами.

Таким образом, и американское гражданское общество, исповедующее мораль индивидуалистического успеха, и американское государство, в ходе мировых войн ХХ века подготовившееся к выполнению "мировой миссии", заражено культурофобией. На индивидуальном уровне культурная память, равно как и нравственная впечатлительность, мешают использовать те "технологии успеха", которые обещают наибольшую эффективность. Американский социал-дарвинизм с его законами естественного отбора и выживания наиболее приспособленных закономерно ведет к борьбе с культурой, заслоняющей "правду" естественного состояния и мешающей его приятию.

На коллективном (национальном) уровне культурная память находится в Америке на подозрении как препятствие для успешной ассимиляции и натурализации бывших эмигрантов (а вся Америка, в конечном счете, состоит из них). Наконец, на державном (или "сверхдержавном") уровне развенчание культурного наследия в качестве пережитков ненавистного традиционализма задано самой программой глобального мира как американоцентричного и американоподобного, что невозможно без решительного развенчания других культур как несовременных или недостаточно современных.

Отсюда становится понятной та прямо-таки большевистская энергия, с какой проводники американского "нового мира" приступили к борьбе с национальным культурным наследием в странах бывшего "второго мира" и на постсоветском пространстве.

Как человек, профессионально связанный с политологическим сообществом, могу засвидетельствовать удивительный феномен: превращение преподавателей научного коммунизма и пропагандистов советского образа жизни в пропагандистов "самой передовой" американской политической культуры и американского образа жизни. Дело не только в привычном конформизме людей, беспрекословно следующих новой установке сверху. Дело еще и в удивительном сходстве между "новым человеком" большевизма и "новым человеком" американизма: они обладают определенным единством ментальной структуры.

Большевистский "новый человек" завоевывал страну, полную "старых людей", обремененных грузом прошлой культуры и морали. Надо было всеми силами ускорить уход старого поколения, без которого в России не могла расцвести новая жизнь, полная варварского энтузиазма и идеологической "взволнованности". Тотальные чистки, голод, геноцид коллективизации и Гулага уменьшили физический объем "старого груза". К этому физическому геноциду добавился геноцид духовный: насильственное затопление старого континента культуры. Из всего прежнего наследия жрецы нового учения извлекли на свет "революционных демократов" -- несмотря на их культурную "сухоту" и бесплодие, -- а все остальное должно было быть построено на основе буквы заемного "учения". И вот на наших глазах история удивительным образом повторяется. "Чикагские мальчики", задумавшие в корне перестроить посткоммунистическую Россию, снова сетуют на культурное наследие, которое предстоит подвергнуть новой тотальной чистке. "Либеры" оказываются бульшими радикалами, чем коммунисты, ибо последних они обвиняют именно в том, что на деле они якобы оказались скрытыми традиционалистами, протаскивающими старые русские культурные и державные мифы в новой упаковке. Наши либералы также не стесняются заявлять, что "настоящая демократия" и "настоящий рынок" в России воцарятся лишь тогда, когда все старое поколение сойдет со сцены.


Нынешняя социальная и экономическая политика явно направлена на то, чтобы помочь ему уйти как можно скорее...

И снова, как и в случае с большевистской индустриализацией и коллективизацией, либеральная приватизация сопровождается неслыханной культурной чисткой. Мораль и культура, как и патриотизм и отечество, стали бранными словами новой идеологии, воюющей с национальным менталитетом. Особенность "культурной революции" либерализма по сравнению с культурной революцией большевизма заключается только в том, что тогда "новый человек" -- завоеватель и разрушитель старого мира -- должен был перейти из будущего, которое предстояло наскоро сконструировать; теперь же оказалось, что "новый человек" во всей красе и великолепии уже наличествует -- он пришел к нам из-за океана как победитель в холодной войне.

Задача либерального талмудизма по сравнению с талмудизмом марксизма-ленинизма стала и проще, и приземленнее: вместо того чтобы искать черты нового общества и нового человека в текстах "учения", их теперь предстояло узреть наяву -- в лице американского образца. Так марксистский доктринальный утопизм превратился в раболепный "реализм" копировальщиков заокеанского опыта. Политологи, вышедшие из научного коммунизма, сохранив установку на решительный и бесповоротный разрыв с проклятым прошлым, идеологическую восторженность перед светлым будущим перенесли на Америку.

Американское политическое устройство, американская политическая культура и американский образ жизни, согласно кодексам "научного либерализма", требуют не менее скрупулезного изучения и неуклонного следования, чем тексты научного коммунизма.

И здесь, и там главной мишенью оказываются "старая культура" и "старая мораль". Но теперь место большевистского комиссара занял американский комиссар -- представитель "воинствующего либерализма", с неусыпной бдительностью и неистовым пылом выискивающий и искореняющий следы старого менталитета и старой морали.

Прежде это называлось борьбой с буржуазными пережитками, теперь это называется борьбой с пережитками тоталитаризма. Таким образом, в основе и прежнего, и нового "очистительного мифа" лежит редукционистская процедура упрощения. С позиций большевистского комиссара богатейшие и разнообразнейшие пласты культуры оказывались сведенными к одной "буржуазной" составляющей. Вся старая культура ставилась на подозрение в качестве породительницы страшного исторического ублюдка -- буржуазии. Теперь вся эта культура находится под подозрением как породительница тоталитаризма.

Не случайно труд Г. Алмонда и С. Вербы "Гражданская культура" превратился в манифест современного американского культуртрегерства, насаждающего свой образец по всему миру. В этом труде вся мировая культурная традиция, по сути дела, делится на две части: американскую и неамериканскую. Из подозрения в тоталитарных поползновениях выведена только американская культура. Остальные расцениваются как более или менее обремененные микробами авторитаризма и тоталитаризма. Словом, в полном соответствии с манихейскими установками идеологического прогрессизма мир рассматривается как находящийся на марше -- от тоталитарного прошлого к американоподобному либеральному будущему. Как и водится в таких случаях, здесь различают непримиримых врагов и идеологических попутчиков. Одни подлежат устранению, другие -- классификации и отбору на возможную пригодность.

Культуры великих цивилизаций Востока и России относят к первой категории -- как подлежащие окончательной выбраковке в ходе эпохального перехода от тоталитаризма к глобальной демократии. Что касается западноевропейской культуры, то она рассматривается не в своем самодостаточном значении, а только как "попутническая" и промежуточная -- в контексте указанного глобального перехода.

Каков же критерий, позволяющий оценить и измерить степень демократической доброкачественности той или иной культуры? Анализируя новейшие манифесты американского либерализма, мы с изумлением открываем, что критерий здесь -- чисто отрицательный. Оказывается, мерой инструментальной пригодности культуры в глобальном обществе будущего является пустота -- освобожденность от прежних норм и догм, в том числе и моральных.


Метафизика "пустоты" как основание американского глобализма

"Пустота" имеет в американской культуре два взаимодополняющих значения -- внутреннее и внешнее. В первом значении американец выступает как образец вольтеровского "дикаря" -- носителя естественного начала, которое в других культурах оказывается подавленным грузом традиций и моральных предрассудков. Этот стереотип американская культура унаследовала от эпохи Просвещения, которая противопоставила безнадежной "запутанности" феодальных обществ простоту естественного человека с его разумным эгоизмом. Добуржуазное общество порабощало индивида, требуя подчинения различным коллективным ритуалам и мифам. Самоуверенность просветителей и их оптимизм были связаны с их антропологией -- оценкой старого порядка как искусственного, навязанного человеку неразумно устроенным обществом. Разумное же общество здесь выступало не в качестве умозрительной и усложненной конструкции, а как возвращение к естественному порядку, в центре которого выступает естественный человек. Буржуазный разумный эгоист, покончивший с традиционными предрассудками, требующими от него жертвенности, отождествлялся с естественным человеком, а буржуазные революции выступали как реванш естественного порядка над вымученной феодальной искусственностью. Этот наивный просвещенческий миф нигде не сохранялся и не оберегался с таким тщанием, как в Америке.

Собственно, он принадлежит к конституирующим элементам нового света: эмигранты, устремившиеся сюда, чувствовали себя в роли тех самых "естественных" людей, которым мешала раскрыться сплетенная в ходе тысячелетий паутина традиций и "искусственных" кодексов. Американский континент рассматривался как культурный вакуум -- пустое пространство, которому надлежит стать ареной действия "новых людей".

Пришельцы вряд ли стали бы внимать предостережениям этнографии, которая учит, что настоящих пустот на планете не бывает (за исключением Антарктиды) -- все они на поверку оказываются ареалами той или иной культуры. Встретив американских аборигенов, белые пришельцы восприняли их не в качестве законных хозяев континента, с которыми предстояло вступить в диалог, а как досадный балласт, мешающий воздвигать здание новой цивилизации. Аборигены не вписывались в контекст "американской" мечты, где "новому человеку" мир открывается как "чистая доска", на которой он без помехи начертает свои проекты. Поэтому краснокожие были уничтожены вместе со своей самобытной культурой, и пространство континента было приведено в соответствие с искомым образом "чистой доски".

Таким образом, демографическая и культурная катастрофа, постигшая туземное население, была связана с философией "пустого" пространства, ни к чему не обязывающего пришедшего "нового человека". В глобальную эпоху подобная катастрофа может принять глобальный характер. За либеральной идеологемой "открытого общества", вчера еще выступавшего как синоним социума, свободного от тоталитарных ограничений, сегодня все отчетливее вырисовывается старый американский архетип, требующий очищения окружающего мирового пространства для того, чтобы американский "новый человек" смог беспрепятственно осуществить свою планетарную миссию.

Отношение современной Америки -- победителя в холодной войне к другим культурам все откровеннее сближается с тем отношением, которое первопроходцы-флибустьеры продемонстрировали применительно к туземной культуре американских индейцев. Лозунг "всемирной либерализации" и "американского века" означает полное раскрепощение американского архетипа, связанного с закланием старых культур во имя торжества янки как нового человека.

Под влиянием американоцентричного либерализма статус древних культур на всех континентах непрерывно занижается и все они ставятся под подозрение в качестве помехи наступающей экономической и политической революции, которую несет миру американский авангард. Борьба "экономики с антиэкономикой" как кредо данной революции означает растущее обесценение культурного наследия и культурных ценностей по сравнению с материальными ресурсами. Народы -- носители устаревших культур в силу исторической случайности оказались владельцами природных богатств, которыми они не умеют правильно распорядиться.

Так "антитоталитарная" критика чужих культур раскрывает свои подтексты, связанные с планетарным перераспределением ресурсов в пользу "победителя".

Как известно, "американская мечта" неразрывно связана с образом "отодвигаемого франтира" -- границы на западе США, где вплоть до 90-х годов прошлого века еще сохранялись незанятые земли. Именно здесь можно было все начать сначала, перерешить свою судьбу, освободиться от прежних пут. Принято считать, что капитализм в его развитой, индустриальной стадии подчиняется модели интенсивного развития, не нуждающегося в пространственных расширениях. История Соединенных Штатов это опровергает. Уже отцы-основатели США мыслили имперскими категориями. "К 1783 году Вашингтон уже назвал новорожденную республику “поднимающейся империей”. “Расширять сферу” призывал и Мэдисон в 10-м номере “Федералиста”; в 14-м номере он говорил о “расширенной в своих пределах республике” как о “единой великой, уважаемой и процветающей империи”"5.

Сегодня стандарты нового "великого учения" обязывают отождествлять захватническую политику с тоталитарными режимами. Пример США убеждает в обратном: эта республика изначально осознавала свою имперскую роль в качестве "нового Рима". Территориальная экспансия является условием, без которого американская достижительная мораль теряет свои основания. Не случайно окончание заселения свободных земель на западном побережье совпало с решительным поворотом Америки к империализму, первой акцией которого стала война с Испанией и установление протектората над Филиппинами, Гавайями и Кубой.

Тогда же была провозглашена политика "открытых дверей", обязывающая более слабые государства открываться перед американской торгово-экономической экспансией. В политике "открытых дверей" уже угадываются черты современной доктрины "глобального мира", главным компонентом которой сегодня является теория "ограниченного суверенитета". Таким образом, свою войну с суверенитетом более слабых стран США ведут уже около ста лет. Идеологическим обеспечением этой войны является компрометация чужих режимов в качестве авторитарных, тоталитарных, традиционалистских -- словом, гуманитарно не полноценных.

Мы помним, что свое вмешательство в дела других стран СССР обосновывал с помощью доктрины пролетарского интернационализма. Пролетарии не имеют отечества -- в местах проживания их угнетают буржуазные правители -- следовательно, подлинное отечество пролетарии любой национальности имеют в лице СССР как великого пролетарского государства.

Американская глобальная доктрина в стратегическом смысле аналогична советской. Только здесь уже не классовая принадлежность противопоставляется национальной лояльности и патриотизму, а сама природа "естественного человека". "Естественный человек" всюду одинаков -- он олицетворяет натуралистическую антропологию "разумного эгоизма", противостоящую национальной культурной и исторической традиции. И поскольку возникшие на пустом месте Соединенные Штаты Америки являют собой чистое воплощение "естественного человека", то они становятся родиной всех "разумных эгоистов", где бы они ни проживали. Все политические режимы, кроме американского, признаются вымученными и искусственными, ибо требуют от своих граждан подчинения индивидуальных интересов общему благу и других видов жертвенности, которые претят "разумному эгоисту". Америка же в своем обращении к чужим "разумным эгоистам" призывает идти по пути наименьшего сопротивления -- то есть не препятствовать ее нажиму и не поддерживать местный "национал-патриотизм" своих государств. Отсюда -- пропаганда против обязательной воинской службы, патриотизма, культа национальных интересов и других проявлений "традиционалистского сознания".

Природный эгоизм "естественного человека" понимается в энтропийном смысле -- как бунт природы против культуры и игра на понижение, ведущая к наиболее "вероятному состоянию".

Мы в России уже вполне убедились в том, каким может быть это наиболее вероятное состояние, связанное с реваншем "природного начала" над социальным и культурным.

Процесс американизации мира означает ослабление цивилизационных скреп в пользу самых низменных стихий, на укрощение которых было потрачено столько культурных усилий.

Возникает вопрос: в самом ли деле в Америке верят в конструктивные возможности беспримерного "природного эгоизма", или речь идет о тактике двойного стандарта: спровоцировать бунт природного эгоизма в чужих культурах, одновременно оставляя за собой право ограничивать его у себя дома нормами гражданской лояльности? Здесь мы подходим к вопросу о природе американского тоталитаризма и о его отличии от советского.


Американский тоталитарный комплекс

Советский тоталитаризм основывался на жертвенной морали. Если мы рассмотрим отношения тоталитарного центра с периферией в рамках советской социалистической модели, то увидим, что догматическая строгость и жертвенность достигают максимальных значений в центре и постепенно ослабляются на периферии.

Так, в рамках СССР государство- образующим этносом были русские -- от них и требовалась максимальная жертвенность. Это касалось не только экстремальных случаев -- войны, осады, недородов и голода, -- но и повседневности. Известно, что в СССР в качестве экономических доноров выступали преимущественно российские регионы, уровень жизни в которых был ниже, чем во многих "национальных окраинах". Эта же логика распространялась на отношения СССР с державами-сателлитами. В странах Восточной Европы доктринальная строгость учения заметно ослабевала, что сказывалось на таких компромиссах, как смешанный характер экономики, отсутствие сплошной коллективизации в аграрном секторе, рудименты многопартийности в политике и т. п.

Этот "закон обратной пропорциональности" между близостью к имперскому центру и уменьшением дозволенных благ и свобод, возможно, повлиял на то, что руководимая "демократами" Россия оказалась инициатором развала СССР, первой из него выйдя под предлогом освобождения от имперского бремени.

Совершенно другую логику мы наблюдали в рамках американской империи. Здесь действует восходящая к древнему Риму парадигма "привилегированного центра": гражданин США, как некогда римский гражданин, обладает преимущественным правом в сравнении с гражданами стран-сателлитов. Точно так же внутри страны образующий этнос -- англосаксы -- длительное время, вплоть до программы "великого общества" Кеннеди–Джонсона, даже на формальном уровне пользовались общеизвестными привилегиями.

В этой связи возникает решающий вопрос: чем выступает для остального мира процесс внутренней демократизации и процветания Америки: игрой с нейтральным результатом, с положительной суммой или -- с отрицательной суммой? Не покупаются ли выигрыши Америки ценой соответствующего проигрыша других народов и континентов? Варианты ответа на этот вопрос прямо затрагивают статус той общественной формации, с которой США отождествляют себя и которую они сегодня усиленно навязывают всему миру.

Причем в данном случае под формацией я имею в виду не столько социально-экономическое устройство, основанное на частном предпринимательстве, сколько культурно-антропологическое понятие, характеризующее доминирующий человеческий тип. Америка все положила на одну чашу весов; этой чашей является индивидуалистическая мораль безграничного успеха. Реализация основных принципов этой морали, воплощающих "американскую мечту", имеет два ограничения. Об одном из них давно предупреждали нравственно чуткие аналитики как из консервативного, так и из левого лагеря. Речь идет о нравственных ограничениях, которые безграничный индивидуалистический эгоизм отнюдь не намерен терпеть.

Между двумя моделями: обществом, подчиненным нравственным нормам, и обществом, где действует закон джунглей, -- он непременно выберет последнюю модель, обрекая цивилизацию на поражение перед варварством. Второе ограничение было осознано совсем недавно, и связано оно с открытием экологических "пределов роста". Пределы роста лишают прогресс важнейшей демократической легитимации, связанной с тем, что он призван служить всем. Перед лицом указанных пределов американская модель "общества массового благосостояния" выступает уже не как универсальная, а, напротив, как исключительная. Вопрос в том, готова ли Америка отказаться от своей социокультурной доминанты -- "американской мечты" о безграничном успехе, ждущем каждого американца в условиях, когда эта мечта из демократически-универсальной превращается в мечту "избранного народа"?

Как пишет И. Валлерстайн, "по мере того как мы будем уходить от ущемления прав внутри государства, под угрозой окажется равноправие на мировом уровне. Возможно, что впервые в истории Америка перестанет быть полурабской и полусвободной. В то же время весь остальной мир окажется в еще более выраженной форме поделен на свободную и рабскую половины. Если с 1945 по 1990 год для поддержания высокого уровня дохода 10 процентов нашего населения нам приходилось усиливать эксплуатацию других 50 процентов, вообразите, что понадобится для поддержания 90 процентов нашего населения на довольно высоком уровне дохода! Потребуется еще большая эксплуатация, и это наверняка будет эксплуатация народов “третьего мира”"6.

Итак, "пределы роста" открывают нам нечто совершенно неожиданное с точки зрения стандартов либерально-демократического мышления. Именно: чтобы оставаться внутри себя демократически открытым и процветающим обществом, подтверждающим ожидания морали успеха, США неизбежно предстоит превратиться в завоевательное империалистическое общество, готовое прибрать к рукам ресурсы остального мира, а сопротивление последнего подавить силой. Это возвращает историю Запада к старой модели императорского Рима, который мог выполнять обещания перед своим плебсом и гасить его недовольство только путем новых имперских захватов и переделов мира. Именно поэтому окончание холодной войны вместо того, чтобы стать основанием демилитаризации Америки и отказа от силовых методов в политике, стало отправной точкой глобального проекта овладения миром.

В данном случае мы задаемся вопросом: какие внутренние изменения предстоит претерпеть американскому обществу, превращающемуся в милитаристское "общество на марше"? Вся привычная либерально-демократическая риторика о представительной демократии, разделении властей, плюрализме и уважении прав меньшинства сегодня только скрывает эти новые реальности, касающиеся как внутренней эволюции Америки, так и судеб остального мира, поставленного перед дилеммой: или капитулировать, или мобилизоваться для сопротивления.

О "демократическом потенциале" Америки современная либеральная пропаганда сказала предостаточно. Пора поговорить о ее глобальном милитаристском потенциале, об истоках и основаниях ее нынешнего наступления на мир, предпринятого под знаком "однополярности".

Во-первых, никуда не делся потенциал расовой ненависти и нетерпимости, в свое время мобилизованный сначала для очищения американского континента от краснокожих, а затем -- для поддержания дисциплины среди негров и других находящихся на подозрении этнических меньшинств. Теперь этот потенциал, кажется, решено обратить вовне -- на реализацию глобальной миссии Америки в мире, "вся беда которого в том, что в нем так много иностранцев", а точнее -- народов с "неправильным менталитетом". Этот прием вытеснения агрессивного социокультурного потенциала во внешнюю среду принадлежит к очень старым, описанным культурными антропологами способам внутренней стабилизации пассионарного социума.

Во-вторых, "общество на марше" не может позволить себе роскошь критической рефлексии и внутренних сомнений. Кодекс строителя однополярного мира предполагает нерассуждающую веру в безусловное превосходство Америки над всеми остальными обществами и ее право "воспитывать" мир.

Соответствующий комплекс превосходства и мессианского призвания не нов в истории Америки: он относится к числу образующих факторов этой новой цивилизации. "Я всегда с почтительным изумлением размышляю о заселении Америки, -- писал Джон Адамс в 1765 году, -- как о начале великого плана и промысла Всевышнего, имеющего целью просвещение и освобождение порабощенной части человечества"7.

Американские литературные классики разделяли этот энтузиазм политических классиков. "Мы, американцы, -- писал юный Герман Мелвилл, -- особые, избранные люди, мы -- Израиль нашего времени; мы несем ковчег свобод миру... Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы свершим нечто великое... Остальные нации должны вскоре оказаться позади нас..."8

Сегодня тем, кто с такой настойчивостью изобличает архаичный комплекс мессианства в русской политической культуре, нашедший отражение в формуле "Москва -- третий Рим", полезно было бы иногда вспоминать о том, что мессианистские притязания отнюдь не являются монополией российского традиционалистского сознания. Современный мессианизм связан не с воспоминаниями о золотом веке, а с культом современности, вступающей в "последний бой" со всеми мировыми пережитками. Американский милитаризм, в отличие от милитаризма традиционного, выступает не столько в этатистской форме, сколько в повседневных проявлениях имперского гражданского общества, в чем-то напоминающего древнеримское.

Социал-дарвинистские джунгли, где освобожденные от моральных предрассудков "джентльмены удачи" непрерывно ведут свою "войну всех против всех", порождают милитаристскую гражданскую психологию. Подобное перераспределение милитаристской энергии с государственного уровня, где она находит концентрированное выражение в профессиональных установках военной касты и примыкающих к ней групп, на гражданский уровень милитаризованной повседневности мы сегодня наблюдаем в России.

Те, кого так шокировала воинственная брутальность тоталитарного государства, теперь то и дело сталкиваются с этой брутальностью на улицах, ставших опасными для жизни, в учреждениях, в производственной сфере -- везде, где социальное начало потеснено в пользу "прав сильного". Не случайно главенствующими персонажами современного "демократического" массового искусства стали мафиози и полицейский, ведущие полную жестокостей вооруженную войну друг с другом.

В таком обществе в роли главного отступника и объекта всеобщего презрения выступает "слабак", "недотепа", приверженец старой социальной морали, связанной с христианской традицией сострадательности и участия. Это общество исповедует новую "мораль господ", напоминающую антихристианские интенции ницшеанства.

Но если в России эта мораль заведомо обречена оставаться кредом внезапно обогатившегося меньшинства, готового силой защищать свои привилегии от возможного бунта голодающей "черни", то в современной Америке этот проект "нового сверхчеловека" адресован большинству -- нации, соблазненной идеей избранности.

Среди этого избранного для мирового господства народа и философствующий скептик, и романтический поэт с печальными глазами оказываются столь же неуместными, как в тоталитарной утопии Платона, изгнавшего поэтов и драматургов из своего идеального государства. Языческий культ тела, отраженный в массовом пристрастии к джазу и к спорту, обязательный оптимизм, запрет на интравертную самоуглубленность, отвращающую от внешнего активизма и погони за успехом, подозрительное отношение к социальной сострадательности и к социальной политике, плодящей слабых и неприспособленных, -- вот черты гражданского милитаризма, резко усилившегося в американском обществе после неоконсервативного переворота 80-х годов.

В Америке издавна республиканская идея, связанная с "демократией свободы" и культом индивидуалистической самореализации, преобладала над демократической идеей, связанной с "демократией равенства" и заботой о социально незащищенных. Ибо незащищенные и неприспособленные всегда рассматривались как отягощающий балласт общества, находящегося на марше и претендующего на избранность. Если европейские континентальные утопии имели в виду новый строй, в котором бедные возьмут реванш над богатыми, то американская утопия скорее ориентируется на новый народ, в конечном счете выдавивший из себя всех незадачливых и неприспособленных, образующих социальную базу государственного патернализма. Американский конституционализм, как и американская политическая культура в целом, опирается на постулаты естественного права. Но уже Платон сформулировал постулат этого права в духе внутреннего расизма: "сильный повелевает слабым и стоит выше слабого" (диалог "Горгий", 483).

Доминирование фарисейского законничества, охраняющего право собственности как право сильного, над духом благодати, осеняющей всех нищих духом, своеобразным образом отделяет американское общество от христианской традиции. Неверующие в Америке больше напоминают "веселящихся телом" язычников, чем интеллектуальных вольнодумцев и скептиков; что касается верующих, их менталитет больше тяготеет к ветхозаветной нетерпимости и морали избранного народа, чем к новозаветному универсализму, предпочитающему христианское смирение и покаяние духу первородства и избранничества. Это тонко подметил признанный бытописатель Америки М. Лернер: "Как почитатели Библии, американцы усвоили многие предрассудки древнееврейского общества, из которого вышли иудаизм и христианство"9.

Господствующий духовный кодекс Америки создан на базе диалога протестантизма (преимущественно в кальвинистской версии) с иудаизмом. Этот духовный "консорциум" протестантизма и иудаизма образует основу консервативно-охранительного комплекса в Америке, тогда как третья конфессия -- католицизм -- чаще питает критический дух реформаторства (напомним, что братья Кеннеди вышли из католической семьи ирландских переселенцев). Однако в эпоху однополярного мира, в котором Америка, кажется, окончательно отвергает демократический универсализм и идеал общечеловеческого будущего в пользу "проекта для избранных" ("золотой миллиард" во главе с США), задачи консервативного охранительства обретают милитаристскую направленность. В той мере, в какой Америка решается разрушать чужие цивилизационные синтезы и чужие суверенитеты, превращая соответствующие пространства в царство нищеты, анархии и беспредела, ей следует ожидать неслыханного наплыва эмигрантов, спешно покидающих свое национальное пепелище. Таким образом, ей придется, с одной стороны, превращаться в страну-крепость, защищающуюся от наплыва отчаявшихся "варваров", с другой -- возродить расовую селекционистскую практику, направленную на отделение граждански признанных от непризнанных париев и изгоев, которым уготовлена участь новых рабов. Об этом предупреждает уже упомянутый И. Валлерстайн: "Оказавшись не в состоянии остановить иммиграционный наплыв, она (Америка. -- А. П.), быть может, примется за строительство дамбы между правами граждан и правами тех людей, которые не имеют гражданства. В мгновение ока Америка может оказаться в ситуации, когда нижние 30, даже 50 процентов ее рабочих не будут полноправными гражданами, следовательно, будут лишены избирательных прав и надежного доступа к социальной помощи. Случись это, нам придется перевести часы на 150--200 лет назад"10.

Здесь мы можем себе позволить некоторые предварительные выводы. То, что благонамеренная социалистическая "демократия равенства" способна порождать тоталитаризм, вытекает из опыта "реального социализма", критика которого придала второе дыхание анемичному либерализму. Но теперь, на опыте складывающегося однополярного мира, мы убеждаемся, что и либеральная "демократия свободы" способна порождать свою версию тоталитаризма. То, что мы еще так недавно принимали за борьбу демократии и тоталитаризма, на поверку оказалось борьбой двух разных типов тоталитаризма, причем уже закрадывается подозрение, что победивший тип окажется омерзительнее недавно ушедшего.

Один демонстрировал черты классовой катакомбной нетерпимости, преследуя сильных и преуспевающих, другой демонстрирует черты новой расовой нетерпимости, санкционируя новую социальную сегрегацию и более или менее скрытый геноцид, направленный против всех неприспособленных.

Мы долго думали, что фашистский социал-дарвинизм и расизм -- это случайная девиация западной цивилизации, связанная с заранее обреченным бунтом архаичного континентального начала, олицетворяемого Германией, против атлантической доминанты, воплощаемой англо-американским миром. Сегодня социал-дарвинистский принцип мировой расы "избранных", противостоящей криминальной массе "недочеловеков", кажется, утверждается в самом центре победоносного атлантизма, охваченного эйфорией однополярности.

Проблема в том, как уйти от этой удручающей дилеммы, от выбора между "подпольным человеком" Ф. Достоевского и "белокурой бестией" Ф. Ницше.


Экономический тоталитаризм

Обратимся теперь к комплексу экономикоцентризма, заново подтвержденному и укрепленному чикагской школой в Америке. Сегодня в политической жизни воспроизводится одна и та же модель: преступные правители находят себе алиби в том, что они -- борцы с тоталитаризмом, и все изъяны своего правления объясняют издержками этой борьбы. Так вела себя команда Ельцина в России, точно так же ведет себя американская команда победителей в холодной войне на мировой арене. Любая критика их действий ставится на подозрение как пособничество поверженному, но все еще опасному тоталитаризму. Есть смысл поэтому дать более общее определение тоталитаризма, не привязывая его только к ушедшей коммунистической форме. Сделать это -- значит оживить усыпленную либеральной пропагандой критическую способность суждения, которая тем и хороша, что адресуется к современности со всеми ее изъянами, вместо того чтобы пинать мертвецов.

Итак, какие черты образуют структуру тоталитарного комплекса?

Во-первых, тоталитарная структура не признает законную оппозицию, претендуя на монополию власти и монополию истины.

Во-вторых, она отрицает принцип разделения власти, не признавая никаких сдержек и противовесов.

В-третьих, тоталитарная власть, не довольствуясь одним механическим повиновением подданных, требует от них энтузиазма. Ей мало контролировать поведение -- она желает контролировать помыслы граждан, требуя от них безусловной, экзальтированной веры.

Существует ли в современной Америке такой тип власти? Да, монстр, обладающий подобными признаками, в самом деле есть, и он властвует -- полно и безраздельно. Речь идет об экономической власти.

Наряду с делением на исполнительную, законодательную и судебную власть, осуществленным в новое время на Западе, существует более древнее и глубокое деление, касающееся трех основных типов общественной практики: экономической, политической и духовной. В древних деспотиях Востока государство выступало и как политический вседержитель, и как монопольный собственник, и как авторитарный духовный наставник общества. Именно эту модель в превращенных формах возродил большевизм. Как писал в этой связи О. Мандельштам, "в жилах нашего столетия течет тяжелая кровь чрезвычайно отдаленных монументальных культур -- может быть, египетской и ассирийской...".

Но мы рискуем стать бессловесной жертвой нового тоталитаризма, если поверим, что азиатский способ производства и феномен власти-собственности -- единственно возможная форма тоталитарного синкретизма. Сегодня миру угрожает опасность нового тоталитаризма, проникающего во все поры общественной жизни, все подминающего и развращающего. Победивший либерализм на самом деле освободил не общество от рецидивов азиатской тоталитарной архаики, а освободил экономическую власть от сдержек и противовесов со стороны других типов власти --политической и духовной.

Те, кто призывал во имя экономической свободы и либеральных ценностей демонстрировать социальное государство, равно как и все препоны бизнесу, идущие от морали и культуры, вскормили тем самым нового тоталитарного монстра, готового пожрать общество.

Сегодня этот монстр попирает все установления, божеские и человеческие, смеется над законом и моралью, разрушает сами основы цивилизации, демонстрируя беспредел во всем.

Своевременно распознать этого зверя нам мешает литературная традиция, которая учила нас видеть в буржуазном предпринимателе политически безобидного торгаша, достойного осуждения по моральным и эстетическим соображениям, последовательно антиромантичного, но не страдающего чрезмерным честолюбием и властолюбием. В презренном Гобсеке, в укромном месте шелестящем своими купюрами, трудно было разглядеть черты нового тоталитарного типа. А все дело в том, что буржуа старого света с самого начала были поставлены в условия, соответствующие принципу сдержек и противовесов. Им противостояла мощная феодально-аристократическая традиция, которая, даже утратив собственное политическое влияние на общество, продолжала оказывать духовное, литературное влияние. Им, далее, противостояла народная традиция, в том числе и народная "смеховая культура" (М. Бахтин), чуждая педантичной торгашеской расчетливости. Наконец, им противостоял новый клир пострелигиозной эпохи -- левая интеллигенция, зачаровавшая общество своими мироустроительными мифами.

Ничего этого не было в Америке. Здесь буржуа застал "пустое пространство", которое он намерен был организовать целиком по собственному усмотрению. Еще В. Зомбарт говорил о двух ипостасях буржуа: с одной стороны -- в этом типе проглядывает методическая расчетливость накопительства, чуждая дионисийским стихиям и радостям человеческой жизни, с другой -- черты авантюриста, азартного игрока, пирата и рэкетира. Между старым и новым светом произошло нечто вроде культурного разделения труда: буржуа-скопидом остался в старом свете, буржуа-авантюрист устремился за океан, где ему никто не мешал развернуться во всю ширь.

Идейное и культурное противостояние между Америкой и Европой -- это в значительной мере противостояние буржуазного авантюристического типа той системе сдержек и противовесов, которая угрожала ему политическим и моральным остракизмом. Главный вопрос нового времени состоял в том, будет ли власть новой экономической элиты безраздельной, тоталитарной, или ее удастся умерить во имя социальных и культурных приоритетов. У нас сегодня с подачи американских "учителей демократии" приписывают частной собственности и рынку черты марксистского "базиса", который, как известно, полностью и всецело определяет характер надстройки, отдельно не стоящей внимания.

Однако в Европе давно известно, что между буржуазным обществом и демократическим обществом есть противоречие, которое Запад так и не сумел разрешить. Речь идет в первую очередь о противоречии между авторитарной системой предприятия и демократической политической системой. Политическая демократическая система предполагает суверенитет народа, свободно выбирающего и смещающего правителей и участвующего в принятии важнейших решений. Но на капиталистическом предприятии персонал не выбирает руководство и, как правило, не участвует в решениях. Иными словами, здесь победила монополия экономической власти собственника. Эта монополия тщательно охраняется либеральной традицией, категорически осуждающей вмешательство государства и других коллективных инстанций в экономическую жизнь.

Сегодня этот принцип невмешательства освящен авторитетом нового "великого учения" (чикагской школой) и олицетворяет победу либерализма над тоталитаризмом.

И никто не задумывается над тем, что на самом деле мы здесь перешли от одного типа тоталитаризма к другому -- от монополии политической (партийной) власти к монополии экономической власти беззастенчивых олигархов. Если бы наши реформаторы были самостоятельны в суждениях и в самом деле озабочены борьбой с тоталитаризмом, они, вместо того чтобы заменять партийную монополию монополией олигархов, позаботились бы о системе сдержек и противовесов.

Сегодня главным аргументом в пользу монополии экономической власти является экономическая эффективность. Монополия частной собственности и невмешательство социальных инстанций, внешних (вне предприятия) и внутренних (на самом предприятии), считается гарантией экономически рационального поведения, ориентированного на максимально возможную прибыль.

Даже если бы это и в самом деле было так, то и тогда, предоставив экономической элите права безраздельного господства, мы вряд ли поступили бы мудро и рационально. Даже если признать, что авторитарный частный собственник способен платить рабочим больше, чем на государственных и кооперативных предприятиях, мы не должны упускать из виду критерии качества жизни (качественное "быть" в противовес количественному "иметь"). Если авторитарный частный собственник не допускает участия персонала в решениях, он тем самым бросает вызов большой демократической традиции, связанной с ценностями человеческой автономии, самореализации и достоинства. Если при этом он еще и изгнал с предприятия женские, молодежные и другие организации, воплощающие принцип социальной защиты, то он тем самым перечеркнул статус предприятия как современного социального института, отбросив общество к архаике отношений раба и господина. Если демократия не тестируется опытом повседневности, ставшей авторитарной и тоталитарной, и сводится к праву раз в четыре или пять лет отдавать свой голос далекому кандидату, то это сомнительная демократия.

Надо прямо сказать: сегодня именно из Америки пришла и накрыла мир так называемая неоконсервативная волна, связанная с ликвидацией социальных сдержек и противовесов, способных смягчить, образумить и подчинить гуманным общественным целям экономическую власть олигархии. Повсюду "чикагские мальчики" с комиссарской решительностью производят свои чистки и погромы, преследуя цель обеспечить полную и безраздельную власть олигархии, освободив ее от всякого политического, социального и морального давления.

В США эта монополия экономической власти олигархии была достигнута в ходе гражданской войны и победы Севера над Югом. Во многом издержки этой "победы над рабством" напоминают современные российские издержки "победы над тоталитаризмом".

Победителем оказалась не нация Джефферсона и Франклина, полная демократического воодушевления и достоинства, а беззастенчивый махинатор и комбинатор янки, готовый любую оппозицию ему связывать с кознями южного плантаторства и с давлением рабовладельческого менталитета. Янки спекулянт и махинатор использовал энергетику гражданской войны, с ее ненавистью и нетерпимостью, для того, чтобы максимально ослабить и дискредитировать всех своих общественных оппонентов, среди которых были отнюдь не только южные плантаторы. Обстановка развязанной гражданской войны позволила наделить экстатическими значениями и манихейским смыслом все понятия, относящиеся к статусу и прерогативам торгово-промышленной и финансовой олигархии. Не будь гражданской войны, идеологам олигархии никогда бы не удалось защиту своих прерогатив торгаша и финансового воротилы выставить в демократическом свете и придать ей пыл священной борьбы со злом. Только в обстановке гражданской войны борьба за монопольно-тоталитарный характер власти олигархов обрела шансы на успех. Подобно тому как у нас любая критика ельцинского режима со всей его безудержной коррупцией и злоупотреблениями с порога отвергалась как коммунистическая, в Америке 70--80-х годов прошлого века любая критика олигархического режима ставилась под подозрение как рецидив "плантаторского мышления".

Америке удалось придать прозаическому по меркам старого света понятию собственности манихейскую энергетику, пафос и экстаз. Именно в таком облачении это понятие пришло в посткоммунистическую Россию, понизив в статусе другие понятия, относящиеся к социальным и моральным измерениям общественной жизни.


Власть экономическая и власть духовная

Обратимся теперь к принципу разделения экономической и духовной власти, также относящемуся к основополагающим принципам культуры. Если вам прямо заявят, что финансовый туз имеет безраздельное право не только экономически грабить вас, но и выступать в роли непогрешимого жреца, охранителя духовных святынь, вы наверняка будете изумлены и шокированы. Однако современный опыт американизации мира свидетельствует как раз о том, что олигархия прямо претендует на теократические функции, вынося безапелляционные суждения в области морали, культуры и веры. При этом авторитарный олигархический дискурс, касающийся высших измерений человеческого бытия, обретает характер беззастенчивой "игры на понижение", развенчания и осквернения святынь.

С одной стороны, эта тенденция выступает как стихийная, связанная с процессами безудержной коммерциализации культуры. "Экономический человек", ориентированный на прибыль, утверждается в правах явно за счет высших измерений бытия, которые цивилизация всегда тщательно оберегала от профанаций.

С другой стороны, вооруженный до зубов либерализм, отстаивающий прерогативы экономической власти, ставит на подозрение всю некоммерческую культуру как несущую родовой грех традиционализма, фундаментализма и авторитаризма.

Демонтаж большого государства, равно как и деморализация других социальных инстанций, способных гарантировать культуре некоммерческий статус, прямо ведет к тому, что доминирующим критерием в культуре оказываются прибыльность и продажность (в прямом и переносном смысле). Незаконные притязания бизнеса на духовную власть в обществе обосновываются ссылкой на безошибочность рынка как инстанции, отделяющей полезное от бесполезного, нужное от ненужного. Можно согласиться с эффективностью рыночного отбора в собственно экономической области. Но от нас сегодня требуют большего: довериться естественному рыночному отбору во всех областях без исключения. Если рынок бракует какие-то высокочтимые ценности или образцы поведения, нас призывают не оплакивать их и не сопротивляться, а признать авторитет рынка как последнюю инстанцию. Коммерциализация культуры приводит не только к вымиранию и вытеснению таких институтов высокой культуры, как театр, филармония, национальная библиотека и университет. Она знаменует собой неслыханный во всей истории человеческой цивилизации реванш устной речи над письменной, вульгаризованной спонтанности над культурным усилием.

Исследователь американской цивилизации М. Лернер приводит удручающую статистику, демонстрирующую торжество детектива и комикса над большой литературной традицией. Коммерческая культура адресована самой примитивной стороне человеческого существа, она поощряет инстинкты в ущерб разуму и морали. Лернер видит в этом духе спонтанности, свойственном массовой культуре, стихийное самовыражение нации, недолюбливающей яйцеголовых книжников. Я думаю, что в оценке этого явления важно не доверяться установкам спонтанности, а исходить из другой презумпции: экономическая власть, пожелавшая стать тоталитарной, намеренно снижает потенциал национального сопротивления ей, гася сами возможности формирования критической рефлексии или высокого нравственного пафоса. Сегодня принято видеть в критике коммерческой массовой культуры, всецело подчиненной рынку, проявления фундаменталистских и традиционалистских комплексов (прежде это оценивалось мягче -- как консервативно-романтический утопизм). Перед лицом этого либерального шантажа важно показать, что натиск коммерциализации представляет собой не только вызов большой культурной традиции, но и вызов самому Просвещению.

Проект Просвещения, подаренный Европой миру, отнюдь не был связан с натаскиванием личности на определенные полезные общественные функции. Большая культура -- а просвещение создало Большую культуру --может развиваться при условии, что ее ценности носят не служебно-подчиненный и функциональный характер, а являются самоценными. Эта логика самоценности культуры действует в области развития науки, образования, искусства.

Только презумпция исследовательской самоценности позволяет успешно развиваться фундаментальной науке. Рынок, ревнующий ко всему тому, что самоценно и не приносит мгновенную прибыль, способен поощрять только прикладные исследования и разработки, быстро переводимые на язык технологий. Наука, подчинившаяся этим критериям, утратила бы арсенал фундаментальных понятий и полет творческого вдохновения, превратившись в служанку текущих нужд. Просвещение диктует другую формулу развития науки: рост фундаментальных исследований > роста прикладных разработок.

Аналогичные неравенства действуют и в сфере образования: рост общих знаний универсального применения > роста специализированного функционального знания.

"Человек просвещения" в сравнении с современным "экономическим человеком", зацикленным на отдаче и пользе, выступает как романтик, но этот романтизм оказывается более продуктивным в культурном смысле, чем рыночный прагматизм. Вырождение проекта просвещения, с его культом больших фундаментальных идей, угрожает современной цивилизации тотальным застоем -- новым изданием азиатского стабильного способа производства, а современным элитам -- превращением в мандариниат древнекитайского образца, который выдавал инструкции и регламенты, но не был способен инициировать большие творческие новации и открывать новые горизонты.

"Экономический человек" в его более развитой, чем сегодня в России, форме способен переманивать таланты и организовывать утечку умов, соблазняя их большими гонорарами. Но атмосфера, которую он насаждает в обществе, препятствует автохтонному росту талантов на данной национальной почве. В этой связи полезно предостеречь: откуда Америка будет импортировать новые таланты, если проект тотальной американизации мира в самом деле завершится успехом и экономический тоталитаризм, со всей его нетерпимостью к другим типам мотивации, отпразднует свою победу над всеми оппонентами?

"Экономический человек" сегодня готов кастрировать национальную культуру, тщательно выбраковывая все то, в чем он подозревает некоммерческое воодушевление и мужество самодостаточности. Он готов искоренить культуру самоценных форм, всюду заменив ее функциональной прикладной культурой, постоянно памятующей о пользе и отдаче. Плодить титанов такая культура не в состоянии. Не случайно американский роман, еще в начале века повествующий о титанах, в том числе в области предпринимательства (см. одноименный роман Т. Драйзера), ныне с социологической скрупулезностью описывает клерков и менеджеров. Кто такой менеджер? В общем значении это агент, подчиняющий те или иные формы социальной активности процессу производства прибыли. Иными словами, менеджер является полномочным представителем экономической власти в ее борьбе с рудиментами или рецидивами некоммерческого подхода к миру. Его назначение -- отсекать все нефункциональное, не сулящее отдачи, под какими бы предлогами оно ни заявляло о себе. Менеджер преследует в качестве сомнительных и незаконных все мотивы в культуре, кроме экономических, и выступает в роли резонера, призывающего публику расходиться, если дело не пахнет дивидендами.

Сегодня, когда экономическая власть, с ее вездесущими агентами-менеджерами, заявляет о своей претензии на полное и безраздельное господство, в самый раз подумать о сдержках и противовесах. Ни один народ, ни одна культура не способны выжить, если в качестве господствующего мотива и императива выступает прибыль.

До сих пор все мы жили в условиях многоукладной культуры, где императивы рыночной эффективности и пользы так или иначе дополнялись и корректировались другими, касающимися иных измерений нашего бытия. Сегодня "экономический человек" заявил о себе в качестве тоталитариста, не признающего законных прав других, выступающих с иными мотивами и целями. Последние он объявляет иррациональными и подлежащими полному искоренению. Однако, как отметил со всей надлежащей настойчивостью М. Вебер, наряду с прагматической рациональностью "по цели" существует рациональность ценностного типа. Она тоже обуздывает наши чувственные стихии и поползновения, но делает это не во имя торжества экономического расчета и прибыльности, а во имя торжества высших ценностей, достойных сбережения. Если верить антропологии просвещения, представившей иерархию чувственности, рассудка и разума, то рациональность "по цели" мы должны отнести к области рассудка, стоящего ниже высоких универсалий разума. Сегодня экономикоцентричная рассудочность готова, кажется, навсегда изгнать поэтов и пророков из современного полиса. В этом отношении она уподобляется тоталитарности другого, более древнего типа. Удивительно, насколько совпали сейчас тоталитарный дискурс о морали и культуре как прибежище интеллигентских нытиков и дискурс современного "экономического человека", отзывающийся о них с не меньшим презрением.

В заключение остается отметить глобальные экспансионистские потенции экономической власти. Всякая тоталитарная власть желает распространяться и интенсивно -- перекрывая каналы влияния других типов власти, и экстенсивно -- заполняя пространство глобуса. Она не терпит оппонентов не только изнутри, но и извне, ибо любые источники какой-либо альтернативы для нее опасны.

Американский глобализм -- это тоталитарная экономическая власть (финансовой олигархии в первую очередь), преследующая планетарные амбиции.


Глобальная культурная революция

В чем состоят особенности ее стратегии? Они связаны с понятием товара как универсальной, всеохватывающей категории. Во-первых, речь идет о том, чтобы буквально всем явлениям жизни и культуры придать товарную, а значит, отчуждаемую форму меновой стоимости. До сих пор культуры были дуалистическими: наряду с тем, что продается и покупается на рынке, они содержали неотчуждаемый фонд ценностей личного и коллективного назначения. Во всякой здоровой культуре непродажными считались любовь и вдохновение, истина и красота. Также непродажными выступали и испытанные коллективные ценности: родной язык и священная земля предков, национальная территория и национальные интересы, гражданский и воинский долг.

Международная же экономическая власть, сегодня выступающая как власть доллара, с болезненной ревностью относится к этим непродаваемым и неотчуждаемым ценностям. Пока они существуют, она чувствует себя ограниченной и неполной: там, где есть люди, которых нельзя купить, она ожидает неприятных сюрпризов и подвохов. Нынешняя "постмодернистская" критика вечных и нетленных ценностей может быть по достоинству оценена в свете амбиций мировой экономической власти, исполненной решимости подавить "последние" очаги сопротивления. До тех пор пока все на свете не превратилось в товар, имеющий свою цену и подлежащий продаже, экономическая власть не может считаться тоталитарной -- безраздельной и всеохватывающей. Вот почему все то, что не имеет товарного статуса и признанной меновой стоимости, господствующий либерализм объявляет пережитками традиционализма. Завершение модерна мыслится как завершение процесса превращения былых ценностей в прозаический товар, имеющий своего продавца и своего покупателя.

Иными словами, экономическая власть чувствует себя вполне суверенной там, где четко определено, кому и сколько надо заплатить за любые выгодные ей решения и действия.

Именно с этой логикой экономической власти связана современная американская стратегия завоевания мира. Пока Америке противостояли на мировой арене национальные мыслители, политические лидеры и полководцы, мир казался иррациональным, ускользающим от калькуляции, полным сюрпризов. Но когда указанные персонажи вытесняются товаровладельцами, продающими свой интеллект и находчивость, способность влиять на исход переговоров или исход сражений, тогда мир сразу же принимает узнаваемый рыночный облик, становится предсказуемым и подвластным. В таком мире власть измеряется количеством долларов, предназначенных для подкупа. Только в этом мире владельцы наибольшего количества денег автоматически оказываются наделенными наибольшей властью. Отсюда ясно, что первым шагом на пути строительства однополярного мира является всемерная дискредитация внеэкономических ценностей -- тотальное очищение культуры от ценностных анклавов, противостоящих экспансии менового начала.

Речь идет о новой глобальной культурной революции, связанной с разгромом национальных святынь. Второй шаг -- это приватизация национального потенциала властвующими элитами, превратившимися в его монопольных "товаровладельцев".

Парадокс демократической Америки, ведущей свое глобальное наступление, состоит в том, что ею последовательно отвергается ключевое для демократии понятие политического суверенитета народа. Дело в том, что там, где имеет место такой суверенитет, национальные интересы по определению не могут быть предметом купли-продажи. Для того чтобы это произошло, властные элиты должны приватизировать этот суверенитет, получив полную свободу и бесконтрольность своих действий в международной политике. Национальный интерес должен стать товаром, а властная элита -- его товаровладельцем, не связанным никакими императивными мандатами со стороны нации.

Наряду с этим должно быть обеспечено и определенное техническое условие -- единое мировое финансовое пространство, основанное на единой международной валюте. Только в таком пространстве различные властные элиты могут беспрепятственно торговать своим специфическим товаром -- национальными интересами, получая взамен адекватное денежное вознаграждение.

Если в таком пространстве еще встречаются политические лидеры, не готовые считать национальные интересы обмениваемым товаром, то против них мобилизуется гигантская машина дискредитации, облегчающая последующее применение более жестких военно-политических технологий. В этом контексте становится понятным беспрецедентный натиск на таких национальных лидеров, как президент Белоруссии А. Лукашенко или президент Югославии С. Милошевич. Они выступили как нарушители "закона стоимости", представители доэкономической политической культуры, выводящие национальные интересы из сферы финансового обмена. Тем самым они не только бросили вызов персонально Америке -- они бросили вызов "экономическому человеку" как господствующему социокультурному типу, шествующему по миру с новой миссией. Эта миссия состоит в том, чтобы все прежние неотчуждаемые ценности, не подлежащие купле-продаже, сделать отчуждаемыми и обмениваемыми. Это касается как ценностей, неотчуждаемых в силу их духовного статуса, так и ценностей, неотчуждаемых в силу их природно-географического статуса.

Пока на местах существуют неотчуждаемые ценности, глобальная власть невозможна. Только вовлечение этих ценностей во всемирный оборот купли-продажи обеспечивает тем, кто сосредоточил в своих руках мировые финансы, действительно полную власть над миром.

Для анализа "экономического человека" как социокультурного типа нам следует проникнуться надлежащей интуицией -- интуицией власти. Прежде "экономический человек" чаще всего воспринимался как прозаический мещанский тип, "не интересующийся политикой". И только приблизившаяся перспектива завершения процесса отчуждения всех ценностей и перевода их на язык обмена ускорила саморазоблачение этого типа в качестве нового тоталитариста, по сравнению с которым прежние тоталитарные типы выглядят приготовишками.

Дело в том, что только "экономический человек", давший всему, до сих пор неотчуждаемому и необмениваемому, соответствующий денежный эквивалент, устраняет многообразие форм власти, как и многообразие мировых центров в пользу одной формы и одного центра. "Экономический человек" заново перетряхивает мир снизу доверху, выделяя в нем единый субстрат, единую абстрактную суть -- деньги. От парламентских дебатов, касающихся купли-продажи земли, до геополитических дебатов, касающихся нового передела мира, -- всюду речь идет об одном и том же: о тотализации финансовой власти или, говоря точнее, власти мировой финансовой олигархии.

Вот что пишет по этому поводу один из адептов нового либерального проекта: "...либеральный проект предполагает полное снятие всех ограничений на право собственности на землю. Земля может неограниченно продаваться, покупаться, передаваться в аренду, подлежать любому употреблению вплоть до злоупотребления. Она становится таким же абстрактным товаром, как и любой другой товар... Два типа отношения к земле как собственности отражаются и в отношении “либерала” и “консерватора” к земле как территории"1.

В самом деле, привязанность к национальной территории создает помехи глобальной экономической (финансовой) власти со стороны других, более традиционных властей. Либеральный проект превращения былых патриотов в не знающих отечества "граждан мира", как оказалось, имеет цену, о которой многие до сих пор не подозревали. Цена эта -- вытеснение всех известных до сих пор человеческих мотивов экономическими.

Только глобальная одномерность мотивации создает глобальное общество "граждан мира". Процесс абстрагирования от национальных границ, традиций и святынь совпадает с абстрагированием от всех культурных качеств в пользу измеряемого деньгами менового количества, и это абстрагирование готовит нам новую глобальную власть.

"В принципе либерально-демократическое мировоззрение не предполагает существования геополитики. Оно ориентируется на абстрактного человеческого индивидуума как носителя определенных прав и свобод; государство -- продукт договора абстрактных индивидуумов, и его конкретное тело (территория) имеет случайный характер. Поэтому либеральная экспансия не имеет границ, ибо потенциал универсализации безграничен. Логически она завершена, когда абстрагированию подверглось все. Отсюда следует логическая связь либерально-демократической идеологии с доктриной глобализации... Традиционный геополитический расклад предполагает наличие нескольких качественно различных центров мира, которые могут бороться между собой... Это многополярный образ мира. Глобалистский расклад предполагает один центр или, точнее, отсутствие центра как такового"2.

Перед нами ценное признание того, что рождающаяся на наших глазах новая власть, основанная на абстрагировании от всего качественно своеобразного и самобытного, является тоталитарной -- не признающей никаких территориальных и других ограничений и прямо отвергающей ценности демократического полицентризма.

Почему же в таком случае США поощряют этносуверенитеты во всем не-западном пространстве? Не противоречит ли это указанному закону абстрагирования и единообразия, ведущему нас к тоталитарной власти нового образца?

На поверку оказывается, что противоречия здесь нет. Раскол былых крупных пространств представляет собой форму знакомого нам процесса приватизации власти-собственности и универсализации отношений купли-продажи. В былых крупных государственных суперэтнических образованиях коллективные интересы были защищены от купли-продажи, выпадали из меновой сферы. Образование на месте единых крупных суверенных государств множества этносуверенитетов означает поставку на рынок того, что прежде не обменивалось и не продавалось, -- национальных интересов. Но для этого требуется, чтобы новые властные элиты не только освободились от власти прежних "имперских" центров; требуется также, чтобы они по возможности освободились от контроля со стороны собственного населения и выступили в качестве действительно свободных поставщиков специфического товара, востребованного на глобальном рынке.

Таким товаром и являются национальные интересы, связанные с контролем над собственными ресурсами, территорией, международными связями и т. п. Национальные (точнее в данном случае было бы сказать -- антинациональные) элиты получают возможность попасть в разряд мировой финансовой элиты, пользующейся всеми возможностями, открытыми глобализацией, только выступив в роли продавцов важнейшего стратегического товара -- национальных территорий и ресурсов. История свидетельствует, что подкуп племенных вождей, способных угрожать империи, практиковался уже древним Римом и Византией.

Нынешняя ситуация отличается от прежних двумя особенностями.

Во-первых, тогда еще не существовало единой всеобщей формы меновой стоимости. Имперский центр и племенная периферия могли вступать или не вступать в отношения купли-продажи геополитических интересов -- все зависело от конкретной исторической ситуации. Да и сам предмет торга менялся от случая к случаю. Сегодня отношения единого имперского взяткодателя и племенных взяткополучателей упорядочены тенденцией перехода от плюрализма мировых властей к глобальной финансовой власти и от плюрализма элит -- к единой мировой финансовой элите. США лишь постольку становятся центром мира, поскольку осваивают роль мирового финансового центра и источника единой мировой валюты. (Не случайно они так ревниво отнеслись к появлению конкурирующих валют -- европейского экю и японской иены.) Организовав единое мировое финансовое пространство как пространство глобальной власти, США тем самым упорядочили и рынок, где местные элиты торгуют национальными интересами. На этом рынке имеет хождение единая валюта и господствует единый заказчик -- сверхдержава, строящая однополярный мир.

Во-вторых, сам процесс племенной "суверенизации" ныне подчиняется не законам этногенеза, а двум тенденциям, сопутствующим глобализации:

1) превращению отношений купли-продажи во всеохватывающие, тотальные;

2) дистанцированию местных элит от собственного народа и подчинению их мировой финансовой власти.


Проекты и ловушки тотальной приватизации

И здесь мы переходим к новой проблеме, касающейся угрозы устранения народа как самостоятельного субъекта истории и носителя суверенитета. Без всемерного ослабления и дробления такой исторической субстанции, как народ, невозможно ни добиться подчинения былых национальных элит глобальной финансовой власти, ни тотализировать отношения купли-продажи, подчинив им все сферы общественного бытия, все проявления человеческой активности.

Что же скрепляет эту субстанцию? Ее основанием является единство территории (месторазвития), истории, образующей источник коллективной культурной памяти, и ценностной нормативной системы, служащей ориентиром группового и индивидуального поведения. Все это выражает язык, непрерывно актуализирующий все три компонента в сознании данного народа.

Прогрессистская мысль, придающая непомерное значение рационалистическим новациям, склонна модернизировать понятие "народ", приписывая ему абсолютную формационную изменчивость. На самом деле даже величайшие перевороты нового времени, связанные с экономической и политической революциями модерна, не поколебали такую субстанцию, как народ. Ни система частной собственности, ни возникновение на месте этнических единств суперэтнических образований, называемых политическими нациями, не отменили закона трех единств, образующих коллективную идентичность народа.

В этом контексте мы можем по достоинству оценить вызов глобализации: впервые в истории на месте коллективной идентичности больших субъектов истории, какими являются народы, ожидается появление разрозненных социальных атомов -- кочующих в поисках удачи "граждан мира". Они ни к чему не привязаны, для них не существует высших ценностей и коллективных святынь -- есть только индивидуалистические интересы, побуждающие их то образовывать временные социальные связи, то рвать их -- в зависимости от изменчивой конъюнктуры.

Речь идет о чем-то большем, чем классическая частная собственность. У общностей, называемых политическими нациями, наряду с институтом частной собственности, противопоставляющим людей друг другу, оставались другие институты, ответственные за единый, неделимый фонд народа.

Когда говорят о едином экономическом, политико-правовом, информационно-образовательном пространстве наций, имеют в виду некие недробимые универсалии, вместе образующие инфраструктуру национального развития и канву народной судьбы. Современная глобализация впервые в истории человечества посягает на эти основы коллективной судьбы и идентичности и предполагает тотальную приватизацию, исключающую самоё постановку вопроса о национальной идее, национальных интересах, приоритетах, безопасности и т. п.

В то же время ни у кого в общем не остается сомнений в том, что перед лицом этого процесса приватизации "верхи" и "низы" общества заведомо неравны. Тотальными приватизаторами уже не только экономических, но и географических, социальных, культурных богатств выступают властные элиты; атомизация народа, превращаемого в диффузную, лишенную скрепляющих начал массу, необходима не для того, чтобы и он приобщился к захватывающей эпопее тотального разграбления, а для того, чтобы он не оказывал сопротивления.

Процедуры и критерии отличения неотчуждаемого национального достояния от того, что может подлежать приватизации и коммерциализации, объявляются недействующими! Нам важно при этом не упускать из виду то, что многим приватизаторам на местах до сих пор остается неясным. Тотальная американизация мира, сопутствующая становлению глобального открытого общества, означает, что национальные проекты тотальной приватизации -- всего лишь временный, переходный этап. Властные элиты не-западного мира только для того делают частными собственниками материальных и нематериальных богатств нации, чтобы они, в качестве ни перед кем не отчитывающихся собственников, могли продать свою собственность действительному хозяину мира, у которого есть чем заплатить. Само собой разумеется, что купить по действительной цене все богатство планеты, помноженное на труд великого множества народов, США не могут. Следовательно, глобализация предполагает игру на понижение, включая два этапа.

На первом этапе алчные местные элиты за бесценок скупают все национальное достояние -- не по действительной стоимости, а по "конвенциальной", связанной с круговой порукой компрадорской верхушки. Так, в России под флагом приватизации общенародная собственность стоимостью триллион долларов и неоцененные природные ресурсы были "проданы" частным лицам всего за 5 миллиардов долларов3.

На втором этапе главный доллародержатель мира скупает у этих самых "верхов" раздробленное и обесцененное национальное богатство, назначая не столько рыночную, сколько политическую цену, связанную с гарантиями безопасности и другими тайными подстраховками.

Почему торг между нацией и властными приватизаторами проходит в неравных, "нерыночных" условиях, понятно: власть не может не конвертироваться в привилегии, и чем бесконтрольнее власть, тем необъятнее привилегии. Но последующий торг между новоиспеченными туземными собственниками и главным "покупателем" планетарных богатств проходит в столь же неравных условиях. Дело в том, что в процессе глобализации оказываются подорванными не только условия нормального существования народов, но и условия нормального существования и функционирования национальных элит. Вся инфраструктура власти, ее влияние, возможность принятия действительных, а не декоративных решений, ее информационное обеспечение, наделение престижем и другими знаками "приобщенности" сегодня вышли из-под национального контроля и регулируются центрами глобальной власти. В этих условиях "товарный обмен" между указанными центрами и компрадорскими элитами на местах, не чувствующими настоящей поддержки снизу, заведомо не может протекать по законам нормального конкурентного рынка. Здесь одна сторона диктует свою цену и свои условия, другая вынуждена согласиться. Таким образом, то, что называют глобальным открытым (беспротекционистским) обществом, на деле оказывается экспроприаторской системой, обеспечивающей передачу незащищенного и обесцененного национального богатства в руки тех, кто контролирует не только долларовые потоки, но и всю современную инфраструктуру цивилизации.

Самое важное здесь состоит в том, чтобы понять неразрывную связь между туземными "реформами", отдающими все национальное достояние в руки властных приватизаторов, и глобальной "реформой", обеспечивающей последующую передачу этого достояния в руки действительных хозяев мира.

Механизм этой связи достаточно прозрачен. Чем беспардоннее национальная приватизация и чем менее легитимной выступает собственность новоиспеченных олигархов, тем меньше у них оснований доверять собственному населению и рассчитывать на его лояльность. Но страх перед собственным народом заставляет искать гарантий на стороне и всячески угождать тем, кто может предложить и гарантии безопасности, и признание -- прием в элиту "граждан мира". Поэтому получается, что чем менее справедливо была оценена национальная собственность, захваченная приватизаторами у собственного народа, тем больше эта собственность обесценивается на глобальном рынке, где основным "покупателем" является победившая сверхдержава. Попросту говоря, краденое богатство, как правило, и сбывается по дешевке.

Не случайно сегодня в США и в других странах Запада поднялась такая кампания разоблачений "русской мафии". Американцам и их партнерам выгодно объявить приватизированное компрадорским альянсом в России богатство нелегитимным. Тем самым оно автоматически обесценивается на глобальном рынке. В этих условиях перед российскими приватизаторами стоит непростая задача: как, не посягая на итоги номенклатурно-криминальной приватизации, в то же время воспрепятствовать последующей передаче богатства держателям глобального мироустройства -- хозяевам однополярного мира? Иными словами: можно ли закрепить итоги первого этапа приватизации -- национального, избегнув второго этапа, когда экспроприированное у нации богатство, ставшее "трансфертным" -- отчуждаемым и обмениваемым, -- закономерно перетекает в руки самого богатого и влиятельного заказчика?

Решение такой задачи предполагает отказ от концепции глобального открытого общества и даже восстановление, в том или ином варианте, железного занавеса.

Не эта ли тенденция сегодня, после декабрьских выборов 1999 года, ощущается в России? Новым правителям послеельцинской России предстоит разрешить противоречие, возникшее на предыдущем этапе. Более половины национальной собственности было приватизировано офицерским корпусом бывшего КГБ, но при этом на международной арене Россию представляли более или менее последовательные сторонники глобального открытого общества. По законам этого общества приватизированная собственность рано или поздно обречена попасть в руки хозяев однополярного мира -- держателей всякого рода "цивилизованных гарантий", в которых наши нелегитимные приватизаторы, порвавшие с собственным народом, так нуждались.

Первые шаги, предназначенные блокировать этот процесс, российская элита уже предпринимает. Логика здесь простая: если большая часть приватизированной собственности принадлежит сотрудникам спецслужб, то, следовательно, и верховная политическая власть должна быть представлена, списочно и поименно, ими же. В этом и состоит "феномен Путина". Однако на самом деле самое трудное здесь еще впереди. Чтобы более или менее надежно блокировать перелив приватизированной собственности в руки заокеанских хозяев мира, предстоит не только усилить позиции России в торгах с Америкой, но и укрепить позиции нелегитимных приватизаторов внутри страны, снабдив их каким-то новым алиби в глазах народа. Без опоры на народ как эффективно действующего коллективного субъекта нельзя создать сильное государство, а без сильного государства невозможно блокировать механизмы глобального открытого общества, предопределяющие перераспределение собственности в глобальном масштабе. Без опоры на народ наибольшие шансы войти в международную финансовую элиту имеют инородцы, которые в этом кругу лучше принимаются, как не заподозренные в патриотизме и "имперских комплексах". Но и они, как показывает пример Б. Березовского, не имея за собой такой "группы давления", каким является сильное и авторитетное государство, могут третироваться в качестве изгоев глобального сообщества. Следовательно, народу -- персонажу, с которым либеральный бомонд, как казалось, навсегда расстался, -- предстоит новое перерешение своей судьбы и новое осмысление своего статуса.

В долгосрочном плане настоящей проблемой американских "хозяев мира" являются не компрадорские элиты, несмотря на всю их непредсказуемость, а народы. И надо сказать, у американских "технологов" есть своя стратегия, связанная с превращением народов в рассеянную и податливую массу. Этой стратегией является бихевиоризм.


Теория обмена как кредо образа жизни

Бихевиоризм не только сформировал американскую картину мира, но и явился основанием специфических для американского общества социальных и политических практик. Это тот редкий случай, когда официальные принципы и стратегии совпадают с интуициями массового общества, касающимися повседневного поведения. Бихевиоризм пришел из социальной психологии -- науки, которая для американского общества имеет особое значение, так как общество, лишенное естественных исторических корней и скреп, вынуждено прибегать к специфическим технологиям, компенсирующим отсутствие органического единства. Бихевиоризм дал научную реабилитацию американского индивидуализма и эгоистической "морали успеха" и в этом смысле сыграл для американского общества не меньшую роль, чем научный коммунизм -- для советского. но если постулаты научного коммунизма расходились с повседневным опытом, что и предопределило эрозию коммунистической идеологии, то постулаты бихевиоризма американской повседневностью чаще всего подтверждались. В чем же они в основном состоят?

1. Базовой ячейкой общества является не та или иная группа, а самодостаточный индивид, связи которого с социальным окружением носят условно-конвенциональный и конъюнктурный характер.

Бихевиоризм, таким образом, является номиналистической системой, настаивающей на том, что социально общее (коллективное) существует не реально, в качестве неразложимого субстрата, а лишь номинально. Настоящей же социальной реальностью являются индивиды-атомы, взаимодействующие между собой на сугубо утилитарной, прагматической основе.

2. Пустота, пролегшая между людьми -- изолированными социальными атомами, -- характеризует каждого из них и изнутри. Концепт внутреннего личностного мира, постулируемый каждой богатой культурой, здесь последовательно отвергается. Личность воспринимается как кибернетический "черный ящик", заставляющий наблюдателя фиксировать и устанавливать корреляции между входами ("стимулами") и выходами ("реакциями").

Бихевиоризм, таким образом, отвергает и высшие коллективные смыслы, связанные с групповой идентичностью людей, и внутренние смыслы, относящиеся к сокровищнице внутреннего человеческого мира. И то, и другое отбрасывается в качестве чего-то иррационального. И действительно, если социальную рациональность мы сведем к отношениям эквивалентного обмена, то тогда в самом деле и внутренние сантименты, и коллективные ценности нужно будет расценивать как помеху процедурам рыночной оценки.

Бихевиоризм на американском "провинциальном" уровне сформулировал именно то, что современные адепты глобализации формулируют применительно к человечеству в целом.

Имеются в виду процедуры десоциализации, декультурации и дезинтеграции людей, обрубивших национальные корни и превращающихся в кочующую диаспору "граждан мира" -- беспринципных отщепенцев, не знающих никаких культурных, нравственных и других внутренних ограничений. Бихевиористский индивид-атом знает только внешние ограничения, связанные с давлением других атомов. В этой роли он не чувствует себя связанным ни традициями, ни моралью, ни какими-либо ценностями. Он чувствует себя свободным игроком, которому важно обставить всех остальных.

Теория обмена как кредо американского образа жизни, применимого не только к экономическим, но и ко всем без исключения отношениям людей, предполагает, что общество представляет собой ньютоновское пустое пространство, в котором движутся, периодически сталкиваясь, изолированные атомы.

Впоследствии альтернативная бихевиоризму когнитивистская школа в социальной психологии оспорила главные постулаты социального атомизма и связанной с ним теории механического обмена. Она доказала, что людям по самой их "культурной природе" свойственны процедуры социальной категоризации, связанные с интеграцией индивидуального "я" в коллективное "мы" и отличением "мы" от "они". Когнитивисты выделяют следующий смысловой ряд, связанный с выстраиванием устойчивой групповой идентичности:

-- социальная идентификация, сопутствующая приобщенности индивида к той или иной группе;

-- социальное сравнение (с другими группами);

-- межгрупповая дифференциация (размежевание с внешним окружением, обозначаемым как "они");

-- межгрупповая дискриминация, связанная с установкой на более высокую оценку собственной группы по сравнению с чужими группами4.

Бихевиористы сторонники социального атомизма; не оспаривая самого факта групповых образований, старались приписать им умышленный, утилитарно-прагматический характер. Дело представляли таким образом, что изначальные "робинзоны", внутренне ни в ком не нуждающиеся, вступают во временные коалиции с сугубо прагматическими и эгоистическими целями.

Однако когнитивистская школа, вооружившись довольно рафинированными методиками, доказала в ходе многочисленных наблюдений и экспериментов, что групповая категоризация наряду с побуждениями прагматического свойства включает некий "остаток", совершенно не объяснимый в контексте теории обмена и свидетельствующий о том, что коллективная идентичность для всякого человека имеет самоценный характер.

Парадокс нашего времени состоит в том, что, хотя возражения когнитивистской школы против бихевиоризма приняты научным сообществом и стали общепризнанными, новейшая либеральная идеология пытается реставрировать постулаты примитивного социального атомизма и заставить нас поверить в старую теорию буржуазной робинзонады, восходящую к XVIII веку.

Когнитивизм был изначально культуроцентричен и указывал на роль символических построений в жизни человека. Бихевиоризм -- экономикоцентричен и склонен отождествлять рациональную позицию с последовательным индивидуалистическим эгоизмом, а все не укладывающееся в схемы теории обмена третировать как иррациональную архаику.

Символическая реальность когнитивизма объединяет два фактора, выносимых бихевиористами за скобки: надындивидуальный мир коллективных смыслов и ценностей и внутренний мир личности, не желающей превращаться в рефлекторное животное И. П. Павлова.

Вместо "реагирующего" и "взаимодействующего" субъекта бихевиористов появился ценностно восприимчивый, рефлектирующий субъект "понимающей психологии" -- личность, причастная к неприватизированному коллективному богатству, имя которому -- культура.

Почему же либеральное сообщество, претендующее на авангардную роль, столь последовательно отвергает очевидные вещи и не гнушается откровенной культурофобии? Причина этого не только в своекорыстных интересах новейших приватизаторов, которым приходится рвать с культурой и моралью ради того, что они ценят выше, -- собственности, полученной любыми способами.

Дело в том, что сама вселенная частного предпринимательства -- это атомарная (номиналистическая) вселенная. При других допущениях, касающихся неизбежной групповой и ценностной причастности и связанных с нею предпочтений, основные концепты рыночной теории -- конкуренция, эквивалентный обмен, равновесная внепротекционистская среда -- становятся неприменимыми. Это же касается и формальной -- представительной демократии. Демократические выборы лишь тогда являются процедурой открытия того, что невозможно было бы узнать заранее, когда граждане ведут себя не в качестве неизменно лояльных членов своих социальных групп, а в качестве свободных атомов, меняющих свои политические предпочтения в зависимости от выгоды и конъюнктуры. В противном случае потенциальное распределение голосов было бы известно заранее -- в соответствии с групповой (классовой) принадлежностью избирателей.

Следовательно, рыночное демократическое общество намеренно игнорирует сверхатомарные культурные и социальные реальности -- в противном случае сами его основания могут быть поставлены под вопрос. Поэтому абстрагирование от коллективных смыслов и отрицание устойчивой групповой идентичности являются принудительными для общества, объявившего в качестве своего кредо "честную конкуренцию" и демократию. То, что в реальности сталкиваются на рынке и взаимодействуют в политике не изолированные социальные атомы, а группы, позиции которых заведомо неравны, современной либеральной теории запрещено замечать. Открытия когнитивистской школы, касающиеся неистребимого группового фаворитизма (в отношении членов своей группы) и дефаворитизма (в отношении чужой группы), оказались слишком близкими по смыслу классовой теории марксизма, чтобы их можно было признать на уровне макросоциальной теории. Поэтому эти открытия "списали" на традиционализм, объявив групповую идентичность и прочие надатомарные реальности пережитками социальной архаики.

Теперь, подводя итоги ХХ века, мы видим, что и марксистская версия классового "группизма", и либеральная версия социального атомизма представляют собой абсолютизацию крайних случаев.

Марксистская версия оказывается верной лишь при условии, что социальная судьба индивида определяется исключительно его групповой (классовой) принадлежностью, а индивидуальные достоинства или недостатки не имеют существенного значения. Либерально-номиналистическая версия справедлива лишь при допущении, что на социальный статус индивида и его будущее групповая принадлежность не имеет никакого влияния и все определяется исключительно личными достоинствами и усилиями. Современная либеральная теория среднего класса целиком основывается на последней презумпции. Средний класс в этом контексте -- не особая группа наряду с другими, а собрание отличившихся индивидуалистов, которые своим успехом обязаны исключительно себе и воздерживаются от попыток классовой и групповой идентификации.

Сегодня американские миссионеры пытаются насаждать это мировосприятие в бывших социалистических странах. При этом преследуется двоякая цель.

Во-первых, помочь стабилизации посткоммунистических режимов, которые в большинстве случаев являются проамериканскими. Населению, замордованному "реформами", предлагают не верить собственным глазам -- игнорировать факт неслыханной социальной поляризации, деления общества на связанные групповой порукой коррумпированные "верхи" и загоняемые в гетто "низы", и вместо удручающей действительности лелеять идеологически заданный образ "свободного среднего класса".

Во-вторых, постепенно демонтировать такое "архаическое" понятие, как народ -- коллективный субъект истории. Пока он существует, сохраняя способность проявить свою волю, победу американизма в мире невозможно считать "полной и окончательной". Но здесь опять-таки условия задачи выглядят неразрешимо противоречивыми. Когнитивистская школа в социальной психологии экспериментально доказала, что механизмы групповой идентификации сильнее действуют в дискриминируемых и терпящих поражения группах.

"Именно группы-аутсайдеры, то есть именно те группы, которые терпели постоянную неудачу, демонстрируют наивысший ингрупповой фавтриетизм (предпочтение, оказываемое собственной группе. -- А. П.) как в стратегии межгруппового взаимодействия, так и в плоскости межгруппового восприятия"5.

Успех сам по себе, а в особенности если он подтверждает номиналистическую презумпцию равенства шансов-- безотносительно к той или иной групповой принадлежности, -- ослабляет групповую идентичность: психология настороженного "мы" вытесняется психологией открытого "я".

Но как в условиях полуоккупационных режимов, возлюбивших Америку больше собственного народа и отдавших его на ограбление и поругание, подавить психологическую настороженность дискриминируемого "мы" и сфабриковать образ достижительного и открытого "я"?

Несмотря на очевидную нелепость мероприятия, американские миссионеры и их сноровистые ученики на местах не оставляют надежд на исчезновение коллективной субстанции -- народа. Они отдают себе отчет в том, что судьба элит, в особенности в России, превратна и подвержена закону инверсии: последующие правители редко подхватывают эстафету предыдущих, чаще объявляют их деяния преступными. Только исчезновение народа -- превращение его в диаспору кочующих "глобалистов" может служить гарантией и для американских "победителей", и для их пятой колонны на местах.

К решению этой задачи новейшая либеральная доктрина подходит со значительно обновленным арсеналом. Такие понятия классического либерализма, как гражданская самодеятельность и ответственность, гражданская самоорганизация, по понятным причинам считаются небезопасными применительно к народам, которых хотят лишить суверенитета. Поэтому акцент делается на меновой теории. Нацию хотят превратить в неорганизованный конгломерат безответственных менял, которые выносят на рынок, организованный победителями, все, запрашиваемое внешними заказчиками.

Теория тотальной приватизации логически допускает и тотальное превращение населения страны в сообщество ожесточенно конкурирующих между собой менял. Как же, спрашивается, народ, с самого начала отлученный от процесса приватизации, может почувствовать себя менялой и что именно он может менять?

На это политические технологи либерализма могли возразить (находясь в своем узком кругу), что для демонтажа страны вовсе не надо дожидаться превращения всего населения в торговцев коллективными интересами -- достаточно заразить соответствующим духом ключевые группы влияния, контролирующие нервные узлы нации, и превратить эти группы в референтные -- служащие заразительным примером для подражания.

С этой целью необходимо составить специфическую технологическую карту страны, нанеся на нее точки, обозначающие центры и группы влияния, покрывающие всю территорию, и обеспечить линии связи между этими точками. Пространство, зажатое между данными линиями, начнет омертвляться -- вместо единого народного организма мы получим конгломерат, управляемый извне.

Данные соображения носят ценностный характер: те, кто не боится распада страны, найдут в них специфическую "рациональность".

Но давайте поставим вопрос строго теоретическим образом: состоятельна ли концепция тотальной приватизации и социальной атомизации в принципе? Иными словами: можно ли обойтись без коллективной собственности в широком смысле слова и без коллективного субъекта -- распорядителя этой собственности?


Бунт или диктатура?

Под коллективной собственностью мы здесь будем понимать, как это и диктуется логикой глобализации, не только собственно экономические факторы народного богатства, но и социокультурные предпосылки национальной целостности -- выпестованные в веках и бережно хранимые традиции (в частности, трудовые), ценности, моральные нормы, а также продукты всеобщего духовного производства -- науки, культуры и образования. Для того чтобы не вносить спорного ценностного момента в полемику с либеральной "меновой теорией", будем говорить не о судьбах народа, а о судьбах проекта просвещения, в верности которому сами либералы клянутся.

Итак, может ли существовать единое большое экономическое, правовое и информационно-образовательное пространство, если отсутствует коллективный субъект -- держатель и его место занимает бесчисленное множество приватизаторов, ориентированных на немедленную и очевидную экономическую отдачу?

Новейший опыт постсоветской приватизации со всей очевидностью свидетельствует, что тотальная приватизация уничтожает инфраструктуру просвещения в стране: последовательно "вымываются" те отрасли и виды деятельности, которые воплощают процесс всеобщего накопления и инвестирования в коллективное национальное будущее.

Если оценить это в свете просвещенческого идеала рациональности, то приходится признать, что критерий максимально возможной рыночной отдачи не совпадает с критериями рациональности или выигрыша в конечном счете. "Рентабельнее" сокращать возраст вступления в профессиональную жизнь и заставлять миллионы подростков вместо учебы мыть машины или становиться подручными рыночных продавцов. Но с точки зрения долгосрочного прогресса нации, в том числе и экономического, это следует признать в высшей степени ошибочной и иррациональной стратегией. Рентабельно тиражировать детективы, комиксы и астрологические календари, сокращая издания литературной классики. Но с точки зрения долгосрочной стратегии национального развития, зависящей от накопления интеллектуального капитала, это, бесспорно, близорукая политика. Рентабельно так перераспределять инвестиции, чтобы индустрия коллективного пользования, включая систему коммуникаций и путей сообщения, сокращалась в пользу предметов индивидуального потребления. Но в свете долгосрочной концепции национального роста и развития это, несомненно, убийственно.

Если пересмотреть проект просвещения в свете либеральной теории глобального мира, то окажется, что самое рентабельное -- не тратить средства на развитие отсталых стран и континентов, где соответствующие инвестиции дают значительно меньшую отдачу на вложенную денежную единицу, а переадресовать проект развития наиболее развитым странам, превратив периферию мира в экономическое гетто.

Собственно, глобалистская теория естественного рыночного отбора именно это и утверждает с обескураживающей откровенностью. Она говорит, что правом пользоваться дефицитными планетарными ресурсами, развивать собственную промышленность, науку и культуру должны лишь те страны, которые выиграли мировой конкурс рентабельности, экологичности, минимальной энергоемкости и т. п. Проигравшим, вместо того чтобы дублировать роли мировых пионеров прогресса, предстоит согласиться на значительно менее престижные роли и заниженные стандарты. Проще говоря -- примириться с участью людей второго сорта и не сопротивляться переходу своих национальных ресурсов в руки тех, кто лучше ими воспользуется. Таким образом, критерий рыночной рентабельности, взятый в его глобальном измерении, прямо подрывает главные презумпции проекта просвещения, касающиеся равного достоинства людей и равного права на лучшее будущее.

Вероятно, современные апологеты рентабельности не проговаривают всех вытекающих отсюда следствий. А они прямо указывают на непримиримый конфликт двух типов рациональности: кратковременной экономической и долговременной социальной. Кажется очевидным, что экономический социал-дарвинизм -- сокращение общего числа действующих в мире предприятий за счет демонтажа менее рентабельной промышленности стран мировой периферии -- в целом повысит рентабельность мировой экономики, измеряемую соотношением издержек и отдачи. Именно такую социал-дарвинистскую экономическую политику рекомендовала чикагская школа применительно к странам, "развращенным" социал-демократической политикой социального вспомоществования и кейнсианской "экономикой спроса". "Дешевые" деньги -- предназначенные для кредитования экономических неудачников с целью помочь им выжить, рекомендовано было заменить "дорогими" деньгами -- призванными обслуживать только наиболее приспособленных.

Теперь эти рекомендации экономического социал-дарвинизма решено применять в глобальном масштабе. При расширенном применении чикагской "формулы" на место неприспособленных предприятий или отдельных социальных категорий выступают неприспособленные народы, которым следует отказать в "кредите развития", дабы они не наводняли нашу тесную планету недоброкачественным человеческим материалом. Так экономический социал-дарвинизм оказывается "обыкновенным расизмом". И если современных либералов, демонстративно безразличных к моральным оценочным суждениям, не смущают эти откровения, то не согласятся ли они по крайней мере прислушаться к аргументам из области предостерегающей прогностики? Что в будущем ожидает наиболее зажиточную часть мира, становящуюся еще более зажиточной благодаря присвоению ресурсов, изъятых у народов-неудачников, в условиях, когда третьемировское гетто планеты вполне осознает свою обреченность в рамках нового глобального порядка?

В мировом масштабе это обещает воспроизведение ситуации, в которую сегодня попали российские либералы. Сначала они согласились на приватизацию национального богатства кучкой "наиболее приспособленных", полагая, что такова цена, которую следует уплатить за расставание с тоталитаризмом и строительство демократии. Теперь они убеждаются в том, что номенклатурно-мафиозная приватизация, отлучившая большинство населения не только от собственности, но и от цивилизованных условий существования вообще, неминуемо ставит общество перед дилеммой: либо народный бунт против узурпаторов, либо военно-полицейская диктатура, с помощью которой новые олигархи надеются защитить свою собственность вопреки законному негодованию большинства. Наверняка диктатура не входила в планы значительного числа наших либеральных теоретиков, сделавших, как им казалось, необходимую уступку "исторической необходимости". Необходимость же состояла в том, чтобы отдать собственность в руки властвующей номенклатуры -- на иных условиях она бы свой режим не променяла на "демократический".

Что ж, можно согласиться с тем, что передача собственности вчерашним "непримиримым борцам" с буржуазными пережитками -- шаг, диктуемый прагматикой.

Но можно ли эту прагматику рядить в одежды демократического идеализма и выдавать режим номенклатурных собственников за воплощение либерального идеала? Если уж вы заняли позицию прагматиков, принимающих во внимание "реальное соотношение сил", то не втирайте очки населению и не называйте это победой добра над тоталитарным злом. Если вчерашние носители тоталитарного порядка наряду со вчерашними привилегиями унаследовали еще и общегосударственную собственность, то, может быть, мы в результате имеем помноженный тоталитаризм?

Действительно ли передача собственности в руки рыцарей плаща и кинжала -- одна только "печальная необходимость"? Не заключена ли здесь и некая априорная логика, которую можно было бы заранее предвидеть? В самом деле, если вы не доверяете собственному народу, подозревая его в неискоренимых антидемократических инстинктах, то не остается ли вам все свои надежды возложить на тайную полицию, призванную "надежно защитить" хрупкую демократию от "этого" народа? Почему у нас и партийный плюрализм, и рынок, и собственность стали прерогативой "комитета", сменившего свое жесткое, мужское название на женственно-либеральное -- ФСБ? Ведь мало кто из осведомленных людей станет отрицать, что и большинство наших политических партий зародилось в недрах спецслужб, и большинство новоиспеченных частных собственников представлено сотрудниками этого же ведомства.

Разве они в самом деле являются особыми специалистами в области демократического строительства или в области предпринимательства и в свое время набирались по признаку особой предрасположенности к тому и другому? Скорее дело обстояло прямо противоположным образом: критерием кадрового профессионального отбора служила "идейная непримиримость" к соответствующим институтам и ценностям. Значит, за всеми этими метаморфозами скрывается другая логика, которую можно было бы сформулировать не на языке "печальной необходимости", а на языке своеобразной рациональности.

Вот искомая "формула" этой рациональности, приводившей наших либералов в объятия полицейского государства: "Для того чтобы демократия, рынок и собственность выжили в столь ненадежной среде, какой является российская, их надо сделать “своими”, а на первых порах даже безраздельно своими для чинов тайной полиции и других силовых ведомств -- уж они-то сумеют их защитить надежнее, чем кто-либо другой!" Аналогичная логика действует сегодня и в глобальном масштабе. Как только современные либералы поставили под сомнение универсалистскую антропологию просвещения и заподозрили третьемировское большинство планеты в специфическом "антидемократическом менталитете", им осталось возложить функции всемирного полицейского на Америку как сверхдержаву, призванную защитить "демократическое меньшинство" от антидемократического большинства. Это что касается мотивации "идейных" либералов. Но в не меньшей степени эта логика характеризует и позицию "безыдейных" планетарных приватизаторов, задумавших глобальное перераспределение ресурсов в свою пользу.

Если современный мир вместо совместного проекта достойного будущего поделен на приспособленное меньшинство, становящееся неоспоримым владельцем планетарных ресурсов, и неприспособленное изгойское большинство, выключенное из процесса "приватизации", то не ожидает ли нас столь же жесткая дилемма: либо бунт изгойского большинства, либо мировая "однополярная" диктатура, готовящаяся этот потенциальный бунт подавить? Насколько это вяжется с недавними лозунгами "открытого общества", когда "открытость" понималась не в значении открытости и безоружности жертв глобальной приватизации, а в значении мира, лишенного дискриминационных барьеров?

Те, кто согласился дать простор социал-дарвинистскому отбору человечества, неминуемо делящему его на приспособленных и неприспособленных, должны были ожидать, что "демократия приспособленных" намерена себя защищать от перманентно готовых к бунту мировых изгоев.

Американские глобалисты заговорщически подмигивают всем удачливым планетарным приватизаторам, давая понять, что вооруженная до зубов Америка -- это и есть их последняя и надежнейшая защита. Либо вы терпите мировую диктатуру Америки, либо вам надо примириться с угрозой пересмотра итогов новейшей планетарной приватизации, отдавшей планетарные ресурсы тем, кто не только победил тоталитаризм, но и доказал свою наилучшую экономическую приспособленность.

Таким образом, и номенклатурная приватизация, и следующая за нею военно-политическая диктатура -- это не только американская модель, предназначаемая для современной России. Это модель для всего человечества, которое приучают к мысли, что глобальная гегемония Америки -- единственное средство защиты "цивилизованного меньшинства" планеты от неприспособленного варварского большинства. Стратегия, ведущая к "полной и окончательной победе" либерального меньшинства над нелиберальным большинством, состоит в том, чтобы навязать большинству бихевиористскую модель предельно разобщенного, атомизированного социума -- где каждый защищает одного себя, приспосабливаясь к порядкам, навязываемым новыми хозяевами мира, -- а для себя сохранить возможность действовать согласно правилам когнитивизма: укреплять собственную идентичность, выстраивать коллективную стратегию, сплачиваться и вооружаться, не боясь перспективы вырождения в мировое полицейское государство.

Либералы, возлюбившие приспособленное меньшинство в ущерб большинству, сами того не ведая, подготовили мировой режим апартеида, напоминающий режим Претории. Сегодня, кажется, уже всем ясно, что этот режим обещает быть отнюдь не либеральным, больше напоминающим воинственную Спарту, чем демократические Афины. Новая раса господ, конституирующая себя перед лицом порабощаемых "варваров", должна будет освоить милитаристский этос натренированных суперменов, презрительно отбросивших "старую мораль" христианского братства и сострадательности. Этой расе предстоит со всей дисциплинарной строгостью выработать критерии отличия своих от чужих и поручить своим имиджмейкерам создать предельно полярные образы: имперского полубога -- носителя глобальной миссии -- и отщепенческого сброда, к которому невозможно применять моральные нормы "старого гуманизма".

Тотальная информационная война против изгойского большинства планеты уже ведется. И началась она на участке, еще не остывшем от прежних боев "демократии против тоталитаризма", -- в постсоветском пространстве. Не демонизировав Россию в качестве источника мирового зла и беспорядка, нельзя закрепить плоды победы в холодной войне.

Наши либералы констатируют, что Россию до сих пор "еще не приняли" в "европейский дом". Следовало бы сказать: ее уже исключили из "нормального общества", с тем чтобы оправдать "не вполне нормальные" приемы, которые против нее применяются. Люди, сохранившие иллюзии старого либерализма, полагали, что глобальный мир будет предельно емким и открытым для всех. На поверку он оказывается предельно узким: в нем не нашлось место странам бывшего "второго мира", которые в большинстве своем уже вытолкнуты в изгойский "третий мир", где правила глобальной сегрегации действуют без всяких гуманистических поблажек и ограничений. Судьба прекраснодушных либералов -- приспосабливаться к новому военно-полицейскому порядку, неминуемо следующему за новым делением планеты на приспособленных и неприспособленных.

Впрочем, либералы зарекомендовали себя людьми гибкими и находчивыми -- непременно найдут оправдательные аргументы глобальной милитаризации, списав все на взбунтовавшуюся архаику и козни злосчастной мировой периферии. Ибо одно дело -- традиционалистские диктатуры отсталых режимов, другое -- мировая диктатура демократического интернационала, вынужденного действовать в условиях "враждебного мирового окружения", наследственно не приспособленного к демократии и рынку.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Бжезинский З. Великая шахматная доска. М.: Международные отношения. 1998. с.11.

2. Шлезингер А. М. Циклы американской истории. М.: Прогресс, 1992. С. 22.

3. Среди последних: Панарин А. С. Глобальное политическое прогнозирование в условиях стратегической нестабильности. М.: УРСС, 1999; он же. Российская альтернатива. Нью-Йорк: The Edwin Mellen Press, 1999.

4. Лернер М. Развитие цивилизации в Америке. М.: Радуга, 1992. Т. 2. С. 456.

5. Шлезингер А. М. Указ. соч. С. 188.

6. Валлерстайн И. Америка и мир: сегодня, вчера и завтра//Свободная мысль. 1995. № 4. С. 75.

7. Лернер М. Развитие цивилизации в Америке. Т. 2. С. 428.

8. Цит. по: Шлезингер А. М. Указ. соч. С. 31.

9. Лернер М. Указ. соч. Т. 2. С. 199.

10. Валлерстайн И. Указ. соч. С. 76.




Основные проблемы современного мира или четыре сценария третьей мировой войны


Е. Г. Цветкова, Н. А. Корольков

Страны Запада, и в первую очередь США, в ближайшее время станут участниками мирового военного конфликта. К этому их толкает собственная экономика.

20-й век был потрачен буржуазными экономистами и идеологами на то, чтобы избежать кризиса, предсказанного Карлом Марксом. Кризиса, порождаемого естественной монополизацией и, как следствием, стагнацией экономики капиталистических стран. Более-менее эффективная система антимонопольных законодательств и допуск большинства граждан крупнейших западных стран к владению собственностью сделал эти страны в значительной мере социально стабильными. Но…

Естественные законы рынка, сдержанные «вопреки Марксу», привели к совершенно новому системному кризису, от которого Запад нашел только одно лекарство — «хирургию» мировых войн.

• • •

Чтобы понять суть нового кризиса, посмотрим, как работает естественная рыночная конкуренция в условиях антимонопольных мер.

В борьбе за потребителя конкурирующие предприятия (производители, продавцы товаров и услуг) вынуждены тратить все большие ресурсы, снижать цены и долю собственной прибыли (на первый взгляд, это очень выгодно потребителю). Но прибыль — это ресурс для будущих инвестиций в производства. Значит, снижение прибыли почти до нуля в бесконечной конкурентной борьбе — это постоянное снижение возможностей развития экономики страны (что рано или поздно ударит по всем гражданам). Спасением от разрушительной стороны конкуренции в естественных условиях рынка является укрупнение (объединение) предприятий, монополизация (и дальше стагнация и кризис по К. Марксу). Но современный капитализм ввел систему антимонопольных законодательств.

Таким образом, угроза снижения прибыли почти до нуля и проблемы с инвестированием и развитием собственной экономики для стран Запада стала реальностью.

В этих условиях повышение конкурентоспособности за счет опережающего развития технологий тоже весьма затруднено. Ведь изобретение и внедрение новых технологий на современном этапе требует больших затрат, то есть инвестиций, и дает преимущество перед конкурентами на очень недолгое время (скорость развития технологий в мире увеличивается). Тому, кто хочет удержаться на ранке, а тем более завоевать его, требуются постоянные вложения в разработку новых технологий.

Получается замкнутый круг: чтобы получать прибыль — нужно опережающее развитие технологий, чтобы развивать технологии — нужна прибыль, которую можно тратить на инвестиции. Кто отстал в развитии — отстал навсегда. Все знают, что это утверждение справедливо для стран третьего мира. Но те же причины порождают проблемы внутри экономик самых развитых стран мира, заставляя их судорожно искать выход из кризиса.

Если нельзя полностью уничтожить конкурентов на рынке или объединиться с ними, надо увеличить потребительский спрос. Но проблема в том, что естественные потребности человека ограничены. Запад пошел на искусственное увеличение потребительского спроса. Каким образом?

Во-первых, уменьшение срока использования товаров. Это достигается путем искусственного ограничения срока годности: технологического и (или) административного. Пример технологического ограничения: техника массового потребления теперь не должна быть «вечной», ей часто требуется ремонт, замена деталей (либо появляются дополнительные атрибуты обслуживания этой техники, призванные увеличить ее срок годности, уберечь от поломок и т.п., что тоже увеличение потребительского спроса). Пример административного ограничения: ограничение срока и возможностей использования устаревших автомобилей во многих странах. Таким образом, потребитель вынужден чаще менять используемые вещи.

С другой стороны, та же цель уменьшения срока жизни вещи достигается с помощью моды и рекламы, когда массового потребителя побуждают чаще менять используемые одежду, бытовую технику и прочее на «более модные, более современные».

Побочные эффекты уменьшения срока службы товаров, помимо стимуляции потребительского спроса на рынке — увеличение количества мусора и развитие потребности в его утилизации (США производят около 50% мирового мусора), дополнительная нагрузка на окружающую среду, перерасход природных ресурсов, поддержание занятости рабочих при развитии высоких технологий (требующих все меньше рабочих рук) и т.п. .

Второе направление в искусственном увеличении потребительского спроса — формирование новых потребностей: реальных (дополнительные атрибуты комфорта, престижа, раздутые потребности человечества в лекарствах, вещи для обслуживания вещей, например, для увеличение срока службы техники, и т.п.) и виртуальных. Яркий пример игры с виртуальными потребностями человека — деятельность компании Майкрософт. Здесь, наряду с удовлетворением объективно растущих потребностей человечества в информационных технологиях, применяется и искусственное создание потребностей, например, в постоянном обновлении программной продукции из-за несовместимости программ разных поколений, развитие у человека потребности жить в виртуальном мире, а следовательно, и потребности покупать этот виртуальный мир.

Однако, искусственное увеличение потребительского спроса имеет свой предел насыщения, зависящий от множества объективных и субъективных факторов от ограничений размеров кошелька потребителей той или иной страны, до ограничения ресурсов и численности населения Земли, а так же времени в сутках, которое это население может потратить на потребление товаров и услуг.

Остановимся отдельно на проблеме перерасхода ресурсов, связанного с искусственным раздуванием потребительского спроса. Для того, чтобы обеспечивать повышенное потребление в странах «золотого миллиарда» (не только для стимуляции рынка, но и для поддержания их внутренней социальной стабильности), затрачиваются колоссальные ресурсы, выкачиваемые из стран третьего мира (только США потребляют 40% мировых ресурсов). Поэтому мировые экономические лидеры не заинтересованы ни в подъеме собственной экономики развивающихся стран, ни в подъеме уровня жизни их народов. Ведь тогда производства и население этих стран сами станут потреблять те ресурсы, которые сейчас удовлетворяют потребности «золотого миллиарда». Однако, низкий уровень доходов населения в развивающихся странах ограничивает для тех же лидеров мировой экономики возможность наращивать прибыли за счет потребительского рынка стран третьего мира. Не говоря уже о том, что снижение уровня жизни в этих странах порождает социальную нестабильность и повышение степени риска для всех участников рынка.

Земной шар оказался конечен, и раздуть потребление человечества до беспредела не удалось. Рынок стал тесен для его участников.

А природа рынка такова, что только в своем развитии, в получении достаточной прибыли он может черпать ресурсы для дальнейшего развития экономики. Мировая капиталистическая система подошла к этапу, когда необходимы быстрые и сильные меры, которые изменят ситуацию на мировом рынке, откроют новые перспективы для его участников, новые рынки.

Если все роли на мировом рынке заняты, все ниши заполнены, как освободить место для дальнейшего развития? Разрушить сложившийся рынок. Очистить от конкурентов старые рынки, вплоть до разрушения экономики отдельных стран. Тогда рыночную гонку можно будет начать с начала. Универсальное средство, которое уничтожает экономику одних стран и стимулирует экономику других стран — это война.

Капиталистический мир вступил в третью мировую войну.

• • •

Исходя из объективных причин 3-й мировой войны, можно определить 4 сценария ее развития.


Первый вариант сценария

Войну начинает крупная империалистическая держава для спасения своей экономики от кризиса. Этот вариант уже реализуется: Америка неприкрыто рвется вмешаться во все локальные конфликты на планете, активно их подогревает и создает. При этом заметим, что конфликты раздуваются в непосредственной близости от наиболее развитых стран (прежде всего Европы) — возможных конкурентов США или в районах где сходятся мировые коммуникации (Персидский залив, Панама). Америка фактически объявила крестовый поход на мир, приняв доктрину ограниченного суверенитета. Не стоит обольщаться лозунгом защиты прав человека. Вспомним, как крестоносцы шли на Русь «за веру», а Наполеон поработил Европу и вступил в Россию под знаменами, на которых было написано «свобода, равенство, братство». Вокруг захватнических войн всегда создают романтический ореол.

И, что характерно (!), США стараются втянуть в военные конфликты наиболее развитые страны под предлогом совместных действий НАТО.

Вопрос: зачем России предлагают сотрудничество с НАТО, и так ли нам это сотрудничество необходимо?

Второй вариант сценария

В войну вступает (или развязывает ее опосредованно, руками других стран) сильная мировая держава (державы, союз держав), желающая вытеснить США с роли мирового лидера. А желающих найдется немало: это и Китай, и Япония, и Европа…


Третий вариант сценария

Крушение экономики крупной мировой державы и цепная реакция мирового кризиса (выбивание звеньев из сложившейся общемировой экономической системы). В этом случае неизбежна война между странами за освободившиеся мировые экономические и политические ниши. В чистом виде реализация этого варианта наименее вероятна. Вряд ли какая-либо сильная страна будет мирно дожидаться своего краха и не поторопится инициировать военный конфликт. «Нападение — лучшее средство защиты».

Очевидно, что все варианты развития 3-й мировой войны на практике воплотятся в комплексе.

• • •

Чтобы подойти к последнему, 4-му варианту сценария, который, как и 1-й, уже начал реализовываться, надо разобраться в таких явлениях, как глобализация и антиглобализм.

Глобализация — это формирование единого экономического и общественного устройства Земли.

Глобализация — процесс объективный, естественный (в силу развития информационных и экономических технологий) и исторически неизбежный. Экономика становится общепланетарным процессом с распределением ролей между странами и регионами. Отраслевой специализацией здесь дело не ограничивается. Идет разделение и закрепление социальных ролей: взаимоотношения стран уподобляются общественным взаимоотношениям, характерным для того строя, на базе которого происходит глобализация.

Сейчас мир имеет дело с капиталистической глобализацией. Инструментом ее являются рыночные механизмы и правила, диктуемые крупнейшими империалистическими державами, преимущественно США.

Как в этих условиях происходит распределение и закрепление социальных ролей между странами.

Выше было отмечено, что при современных скоростях развития и потребностях в высоких технологиях, отстающий отстает навсегда. Экономика развивающихся стран, не имея возможности догнать мировых лидеров, попадает в зависимость от них. А ведущие капиталистические страны заинтересованы в поддержании собственной экономики, которая испытывает кризис, а так же в поддержании собственной социальной стабильности. Поэтому ресурсы и прибыли, вывозимые из зависимых стран, — необходимый источник для развития высоких технологий и поддержания социальных гарантий («подкармливания» населения) в странах «золотого миллиарда». Вспомните расхожую фразу: «богатые становятся еще богаче, а бедные — еще беднее».

Таким образом, складывается сложная система эксплуатации: не только олигарх ведущей капиталистической страны эксплуатирует рабочего развивающейся страны, но и рабочий страны «золотого миллиарда» эксплуатирует олигарха и рабочего развивающихся стран.

Сложилась целая пирамида, в которой одни cтраны эксплуатируют другие страны.

Антиглобализм — это движение, объединившее в себе черты и национально — освободительные (против экономических захватчиков), и революционные (против эксплуататоров).

Более того, высказывается мнение, что антиглобализм пришел на смену «устаревшей» коммунистической идеологии.

Рассмотрим четвертый сценарий развития 3-й мировой войны.


Четвертый вариант сценария

Войну ведут страны третьего мира против своих эксплуататоров — развитых капиталистических стран. Этот вариант уже реализуется. Его идеология — антиглобализм. Его тактика — терроризм. Если первые три сценария — это в основном борьба за лидерство между ведущими мировыми державами, то данный вариант — это, прежде всего, борьба угнетенных с угнетателями. Здесь можно возразить, что антиглобализм зарождался в Европе, а не в странах «третьего» мира. Но это произошло потому, что Европа сама претендует на роль мирового лидера вместо США, к тому же для Европы Америка — экономический угнетатель. Это подобие революции в мировом масштабе при созревших экономических предпосылках. Кстати, революции сверхкровавой и практически неизбежной.

Встает вопрос — что будет потом, если человечество выживет?

Кроме лозунгов о «подлинном равноправии и интеграции между народами» у чистого антиглобализма ничего нет.

Война сделает свое дело. И скорее всего мир будет снова строить капитализм. Снова захватывать рынки, распределять роли между странами… Только в более жестком варианте, так как все уже овладели навыками борьбы на рынке. И национальный состав «золотого миллиарда», вероятно, изменится.

После войны, даже носящей черты антиимпериалистические, не обязательно должно последовать что-то более совершенное, более человечное, чем капитализм. Наоборот, наиболее вероятно мировое устройство гораздо более жестокое. Человечество может быть отброшено назад в своем развитии.

Антиглобализм, не предлагающий реального, глубоко продуманного альтернативного общественно-экономического устройства, в действительности приводит к результатам, прямо противоположным заявленным. На деле современные антиглобалисты являются пособниками США в развязывании войны — с одной стороны, и претендентами на роль «золотого миллиарда» в послевоенном мире — с другой.

И терроризм, и крестовый поход против терроризма — это две стороны одной медали. Причем, они настолько взаимосвязаны и похожи по своим целям и методам, что отличить одну сторону от другой почти невозможно. Более того, будет неудивительно, если окажется, что оба процесса направляет одна и та же сила.

Социально-экономическое устройство общества, альтернативное капиталистическому, реально предлагала только коммунистическая идеология. Но практика СССР окончилась неудачей, и слепое копирование его невозможно. Аналогичные СССР трудности имели и имеют до сих пор и другие государства с коммунистической идеологией.

Миру необходима новая идеология, новая модель развития человечества, обеспечивающая выход на новый, более высокий уровень развития и отвечающая требованию времени.

В этом единственный шанс для человечества. В противном случае оно попадает в замкнутый цикл развития капиталистического рынка и его периодических переделов и разрушений, пока какое-нибудь из последующих поколений не сможет выйти на новую ступень развития. Или человечество будет уничтожено. Нужен интеллектуальный, информационный, организационный прорыв.

• • •

У России есть шанс сейчас предложить миру новую модель развития общества.

Для этого существует ряд предпосылок.

Во-первых, у России есть возможность избежать втягивания в 3-ю мировую войну в ее начале. Россия сейчас не может конкурировать за мировое лидерство с крупнейшими рыночными державами. С другой стороны — колебания российского рынка пока не опасны для мировой экономики. Россия вновь оказалась слабым, а точнее, незакрепленным звеном мировой системы: у нас нет жесткой экономической связи с остальным миром, так как с нами боялись связываться (долгосрочными контрактами, инвестициями и т.п.) из-за нашей внутренней нестабильности. И, несмотря на растущие антиамериканские настроения, наш народ далек от желания развязывать войну с США. А разрушать нашу экономику (для захвата рынков) не надо, она и так почти разрушена.

Таким образом, в России не созрели причины для быстрого втягивания ее в войну. К тому же, российское ядерное оружие еще не исчерпало свой ресурс. Не будем утверждать, что мы избежим участия в 3-й мировой войне, особенно если учесть, что наше нынешнее правительство пытается искусственно втянуть в нее Россию. Но время есть, им надо воспользоваться. Тем более, что воюющим сторонам в это время будет не до России.

Во-вторых, у России есть внутренняя потребность в новой модели развития для собственного подъема. В обществе появляется осознание того, что слепо копировать Запад бесперспективно, так как попасть в зависимость от Запада — значит стать страной третьего мира. Но копировать опыт СССР — это повторить все недостатки советской экономики, что нелепо и невозможно. Уже сейчас российское общество ощущает потребность в новой идеологии. Сознание населения позволяет выбрать самостоятельный путь, не сильно зависящий от мировой экономической системы, сложившейся в настоящее время. Причем это не путь, изолирующий от мира, а новое экономическое решение для мира.

Таким образом, условия для зарождения новой экономики в России есть. Более того, есть шанс перестать отставать навсегда, как и шанс помочь всему миру выйти из заколдованного круга военных конфликтов.

http://www.worldwidewar.ru/analysis/tx-0002.html



Алексей Цветков "КВЕБЕК И ОСТАЛЬНОЕ"


Что это было?

К канадскому угару 18-21 апреля готовились, естественно, обе стороны. Полицейские инструктора катались в Сиэтл и Вашингтон перенимать у тамошних копов опыт "разруливания беспорядков". Антиглобалисты подробно изучали карту Сити и тренировались на не охраняемых стройках и загородных полигонах. Контроль за канадской границей срочно усилился. Не смотря на протесты, разворачивали всех, кто с ноутбуками, бейсбольными битами, пращами, нунчаками, цепями и очками для бассейна (от газа). Выловили даже группу с весьма опасной самодельной пиротехникой и газовыми бомбами. Антиглобалисты договорились с индейцами-могавками, резервация которых около Корноуолла, т.е. как раз на границе. Могавки захватили пограничный мост Силуэй и несколько часов пропускали на север всех желающих, но и после того, как конная полиция отбила мост назад, аборигены проводили по ночам активистов небольшими группами по охотничьим тропам. Именно так добрались из США в Квебек самые "подозрительные" – сторонники "Антикапиталистического блока", ставшие главным детонатором будущей бузы. В последнее время их активно рекламирует в интервью Том Морело из "Ненависти против машин".

Для охраны мероприятия власти выставили 7 тысяч полицейских и 12 тысяч военных. Для сравнения, число "охраняемых" – всего 9 тысяч. Окружили Квебек-Сити забором – 4 метра высотой, 6 км длиной. Стена немедленно покрылась граффити, по которым можно было легко судить о спектре протестующих – от анархов и маоистов до моноэтнических "аборигенских" движений. Стена была атакована сразу со всех сторон отлично подготовленными отрядами добровольцев. В двух местах её тут же прорвали. В итоге саммит, посвященный созданию "Панамериканской зоны свободной торговли", начался на полдня позже запланированного. Трое суток штурм практически не прекращался. В акциях участвовало около 30 тысяч человек. Параллельно в те же дни в Квебеке проходил "Народный саммит" против свободной торговой зоны. Люди, наглотавшись газа и потискавшись с копами, возвращались в более цивильные помещения, чтобы выступить с докладом, поделиться опытом сопротивления с товарищами, обменяться контактами и литературой. На их место заступали другие. "Народный саммит" работал как легальная крыша, позволявшая обеспечить непрерывную ротацию нападавших.

Провалы в стене копы немедленно заваливали плитами, пускали газ и собак, использовали против прорвавшихся мощные генераторы снега, валящие с ног сильнее пожарных водометов. В ответ антиглобалисты применили "канадский хоккей" или тактику "клюшка и шайба". Скупив в спорт-маркетах все клюшки, они умело возвращали ими газовые гранаты назад, в полицейские цепи. Овчарок лупили цепями по мордам. От газа запаслись "намордниками". Ночью, когда журналисты отваливали спать, противостояние обострялось: по толпе стреляли резиновыми пулями, в ответ летели острые куски кирпича. Анархи выкатили откуда-то специальную дальнобойную катапульту. Сорок раненых полицейских и более ста госпитализированных демонстрантов – в основном "ночные". Среди четырехсот задержанных оказался фотограф "ТIМЕ", очень похожий на кого-то из "профессиональных подстрекателей". В штурме лично участвовал фермер Жозе Бове – живая легенда антиглобалистов, лидер и бунтарь, прославившийся тем, что приехал на своем личном тракторе в Милан и срыл с лица земли первый попавшийся "Мак Дональдс".

Конкретные претензии к "панамериканскому соглашению" просты – документ создаст самую крупную в мире торговую зону с населением в 800 миллионов граждан очень разных стран. Для всех фирм США откроется долгожданный доступ к почти даровой рабочей силе на юге континента и всем природным ресурсам, поэтому в самих США можно будет отказаться от пресловутых "социальных льгот", завоеванных многолетней борьбой профсоюзов и левых, а весь континент со всем движимым и недвижимым, включая земли, воду и воздух, бесповоротно попадет в собственность двух-трех транснациональных компаний. Более абстрактные претензии прежние – "планетарная система господства корпораций стала проблемой для всех народов и народам пора эту систему бойкотировать, дестабилизировать и похоронить ради более справедливой жизни".

Единственный государственный лидер, не явившийся на саммит и открыто поддержавший протесты – Фидель Кастро. Кубинские знамена реяли над головами нападавших рядом с черными стягами анархов и красными полотнищами остальных леваков.

Резиновых пуль, овчарок и газа оказалось явно недостаточно. Сразу после квебекской смуты поставщики спец.средств для полиции США предложили рынку новые устройства борьбы с демонстрантами: сеть, которая выстреливается в человека и мгновенно опутывает его, распыляемая пена, сковывающая движения, электромагнитное излучение миллиметрового диапазона, вызывающее моментальное и очень болезненное чувство ожога на коже. Все разработки армейского происхождения. Это значит, что транснациональная система принимает вызов и готова переходить в отношениях с порабощенным населением к более жестким разборкам вплоть до методов гражданской войны.


Откуда что взялось?

В то, что ОНО само рассосется, уляжется и перебесится, на Западе давно уже никто не верит. Антиглобализм пора датировать как новый международный проект сопротивления в однополярном мире. Движение началось в 94-ом, когда неожиданно для всех в мексиканском Чиапосе начал свою индейскую герилью субкомманданте Маркос. Действия и требования партизан поддержали многие культовые интеллектуалы по всей планете. Чиапас стал новой Меккой для левых. Недавно Маркос пригласил к себе к лакандонский лес своих личных друзей, на стрелку приехали режиссер Оливер Стоун, ведущий левый теоретик Реже Дебре, редактор "Монд Дипломатик" Игнасио Рамонэ, нобелевский лауреат Хосе Сараманго, модный писатель Мануэль Монтальблан, вдова Миттерана и еще куча культовых людей, включая депутатов Европарламента. Идеолог "красных бригад" профессор Тони Негри не смог явиться в связи с тем, что мотает очень длинный срок на итальянских нарах. Зато его только что изданная совместно с антиглобалистским публицистом Майклом Хардом книга "Империя" (имеется в виду планетарная империя корпораций) на глазах становится для всех несогласных библией новой революционной теории, чем-то вроде марксова "Капитала".

Вслед за Чиапосом начался ренессанс похожих партизанских проектов по всему третьему миру. Тем временем в странах "золотого миллиарда" тысячи новых несогласных создавали при помощи интернета свой участок фронта. В июне 98-ого "карнавалы против капитализма" прошли в 40 городах. Тогда еще массовость, яркость, изобретательность и агрессия кого-то удивляли. После Сиэтла-99 до последних доперло, что это не "студенческий 68-ой год", а всерьез и надолго. Потом были Вашингтон, Прага, Давос, Мельбурн и сотни менее раскрученных выступлений. С 99-ого появилось "Глобальное действие", "Антикапитлизм-блок", "Индимедиа" и другие международные проекты, координирующие сопротивление. Тогда же параллельно капиталистическим саммитам начали проводиться свои, еще более международные, съезды (Антидавос, Антиквебек). С этого момента антиглобалистов сравнивают по размаху с первым интернационалом прошлого века. В 00 году был впервые проведен "Mayday" т.е. празднование красного календарного дня по-новому: скоординированно, провокационно, с максимальным ущербом для капитала и власти. Наиболее дикими были столкновения в Лондоне. В 01 году первомайская тактика дополнилась блокадами сотен "символов" глобализации, от банков и редакций до закусочных.


Как это делается?

Начинать можно вообще в одиночку. Но удобнее всего действовать нигде не зарегистрированной группой из 2-3 решительных людей, имеющих доступ к интернету, сканеру и принтеру. В такой ситуации вы можете получить более чем достаточную информацию о сопротивлении через те же "индимедиа" или русскоязычные сайты вроде www.anarh.ru, засвидетельствовать себя в сети и на бумаге и начинать. Именно из таких "невидимых атомов" и сложился весь нынешний антиглобализм. Группа, исходя из общего анализа ситуации, выбирает себе доступную локальную цель (одну или несколько) и начинает по ней "работать". Целями могут быть конкретные банки, издания, радиостанции, "символичные" кафе и магазины, памятники, отдельные полит.технологи, чиновники или правительственные проекты. В ход идет всё – граффити, пиротехника, распространение слухов, моральное давление, мирные оккупационные акции, прямое физическое действие и т.п. Особый акцент делается на разъяснении всем своих локальных действий через требования большой долговременной стратегии и на резонанс акций в прессе. Опыт показывает, что как только группа начинает действовать, её ряды увеличиваются и на контакт выходят другие похожие "атомы". Последний опыт показывает, что как только группа проявляет себя, власть замечает её, но не может обнаружить и топчет наугад, как слепой слон, укушенный неизвестно кем, часто промахиваясь и попадая по случайным людям, что увеличивает уровень нервозности граждан и понижает авторитет власти. Если группу накрыли, она может распасться так же легко, как появилась, а её активисты тут же входят в (или создают) другие группы и продолжают сопротивление, поменяв локальные цели, с учетом полученного опыта.


Зачем и кому вообще все это надо?

Затем и тому, кто чувствует, что внутренний духовный джихад неизбежно рождает джихад внешний, социальный. Затем и тому, кто знает, что история человеческого вида не оканчивается планетарным капитализмом, безвкусным биг-маком и "демократическим" балаганом.

Май 2001
http://pobeda.inache.net/quebec.html



ПРОТИВ ЧЕГО ВОЮЮТ АНТИГЛОБАЛИСТЫ?

Всемирное сопротивление


Сейчас, после недавнего форума в Индии, после очередных выступлений в Давосе, антиглобалисты снова попали в поле зрения прессы. Однако говорят о них так, что большинство жителей России толком не понимают, чем же те недовольны, зачем они выходят бить «Макдональдсы» и сжигать чучела лидеров «большой семерки». Ну а что касается российских антиглобалистов, то об их существовании вообще мало кто догадывается. В лучшем случае телевидение показывает небольшую группу — филиал французской организации АТТАК. Грозное слово, однако, означает движение за введение налога Тобина — 0,1% с прибылей от финансовых операций, которые должны пойти на помощь странам «третьего мира». У нас эти ребята в основном борются против войн — и в Ираке, и в Чечне.

Поскольку группа немногочисленна, Б.Ю.Кагарлицкий, давний посетитель зарубежных антиглобалистских форумов, считает, что антиглобалистского движения у нас нет. Однако он ошибается. И как раз в эти дни у него есть возможность в этом убедиться.

Антиглобализм борется против «нового мирового порядка», а это не только рост финансового капитала, захват рынков транснациональными корпорациями и даже не только военная экспансия США. Это полное духовное порабощение народов Земли, превращение их в «новых кочевников», оторванных от своей родины, истории, культуры, носящихся по земле за «длинным рублем». Короче, не человек, а «десять метров кишок и немного секса». Таким и управлять несложно: телевизор внушит, что все происходящее прекрасно, надо приветствовать власти и «брать от жизни все», насколько кошелек позволит. А для неподатливых можно организовать такую систему слежки, в которой они не то что протестовать — даже выжить не смогут.

Жуткая картина! Но не кажется ли вам, что она понемногу воплощается в жизнь? Телевизор уже сейчас может довольно эффективно манипулировать массами — это становится общеизвестным. Остальное дополняют уличная реклама, глянцевые и молодежные журналы, масскультура. Разрабатываются и средства «электронного концлагеря». Недавно в относительно серьезной программе А.Пушкова «Постскриптум» (ТВЦ) прошел сюжет о том, как с помощью личных кодов, электронных карт, а в перспективе и вживленных под кожу микрочипов можно устроить слежку за любым. А личный код уже сейчас предусмотрен в законопроекте о документах, удостоверяющих личность.

Неудивительно, что против превращения людей в безмозглых, легко управляемых рабов выступает много людей разных политических взглядов, в первую очередь коммунистов и патриотов. Они координируют свои действия через Антиглобалистское сопротивление, которое провело в Москве слушания, включавшие научные доклады на тему «Защита сознания от манипуляции» и принятие программ совместных действий «Против манипуляции сознанием» и «Против электронного рабства».

Темы нашли горячий отклик у православных активистов, многие из которых присоединились к Антиглобалистскому сопротивлению, а также у представителей других конфессий. В свою очередь общественные организации православных проводят конференцию о месте христианства в глобализирующемся мире, куда приглашены светские антиглобалисты. Перед лицом грозной опасности наши соотечественники объединяются.

Ну а каковы все же пути борьбы против «нового мирового порядка», как защитить свою голову от внушения? Программы в полном виде можно прочитать на интернет-сайте www.anti-glob.narod.ru. Но общую идею можно выразить коротко: телевизор не включать, организовывать альтернативные формы проведения досуга детей и взрослых, например видеоклубы. И бороться, не сдаваться, объяснять опасность окружающим вас людям и приводить в ряды борцов все новых соратников, осознавших: сейчас решается будущее страны, будущее наших детей, будущее Земли.

Е.Г. БОРИСОВА
14 февраля 2004 г.
http://www.sovross.ru/2004/021/021_3_1.htm



ПОДЛИННОЕ ЛИЦО ГЛОБАЛИЗАЦИИ


М.К. Пандж, сокр. пер. с англ. А. Арсеенко

“Современную траекторию глобализации необходимо изменить. Слишком немногие пользуются ее выгодами. Слишком многие не имеют права голоса в ее проектировании и влияния на ее курс”.

“Имеются укоренившиеся и постоянные несоответствия в нынешнем функционировании глобальной экономики, которые являются этически неприемлемыми и политически нежизнеспособными”.

Это - не заявления, сделанные на первомайском митинге профсоюзными лидерами или решительными противниками глобализации. Это - выводы Всемирной комиссии по социальному измерению глобализации, учрежденной МОТ в составе 21 видного эксперта со всех континентов, под председательством Президента Финляндии Т.Халонен и Президента Танзании Б.У.Мкапы. Только что вышедший Доклад Комиссии ярко высветил разрушительный мировой сценарий, вызванный глобализацией, начиная с 1991. Всемирная борьба профсоюзов и других социальных организаций поставила в центр внимания негативные последствия глобализации. Однако Всемирный банк (ВБ) и МВФ пытались отвергнуть эти аргументы, а часть профсоюзного руководства развитых капиталистических стран подпевала им в похвале глобализации. Несколько жадных экономистов в Индии, стремившихся получить работу в ВБ или МВФ сроком на 5 лет, гарантирующую им пожизненную пенсию в размере 2000 долл. в месяц, также стали коммивояжерами глобализационного пакета. Конгресс и правящая партия БДП приветствовали глобализацию, которая характеризовалась ими как “необратимая”. Результаты работы Всемирной комиссии разоблачают старания жрецов глобализации.


НИСПРОВЕРЖЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

В докладе подчеркивается, что несовпадение целей экономики и общества ниспровергает социальную справедливость.

1. “В большинстве обществ отмечается разделение между формальной глобальной экономикой и экспансией неофициальной локальной экономики. Большинство людей во всем мире, которые живут и работают в неформальной экономике, остаются исключенными из непосредственного участия в рынках и глобализации на справедливой и равной основе. Они не обладают ни правом собственности, ни другими правами, ни возможностями и активами, необходимыми для вступления в производительные экономические сделки”.

2. “Выгоды глобализации неравноценно распределены и в пределах стран, и между странами. Возрастает поляризация между выигравшими и проигравшими. Пропасть между богатыми и бедными странами расширяется. В Африке южнее Сахары и Латинской Америке больше людей жили в бедности в конце 1990-х гг., чем в начале десятилетия”.

3. “Глобальные правила не сбалансированы. Экономические правила и институты превалируют над социальными правилами и институтами, в то время как эффективность существующих правил и институтов подвергается испытанию текущими глобальными реалиями. Торговля промышленными товарами либерализована, в то время как в сельском хозяйстве проводится политика протекционизма. Товары и капиталы передвигаются через границы намного свободнее, чем люди. Во времена кризиса развитые страны располагают более широкими возможностями в выборе микро-экономической политики, в то время как развивающиеся страны ограничены требованиями регулирования. Международная политика слишком часто осуществляется без учета национальных особенностей. Несбалансированные глобальные правила могут усиливать начальные неравенства. Правила мировой торговли сегодня часто покровительствуют богатым и сильным и могут работать против бедных и слабых стран, компаний или общин”.

4. “Структурные изменения без создания адекватных социальных и экономических условий для адаптации принесли неуверенность и ненадежность рабочим и бизнесу повсюду, как на Севере, так и на Юге. Женщины, коренные народы и работающие бедные находятся в самом уязвимом положении. Безработица и неполная занятость остаются упрямыми фактами для большинства населения мира”.

Это признание опровергает аргументы тех, кто говорит о преимуществах глобализации. В частности, в Индии оно показывает, что лобби ВБ дезинформировало людей с целью обмана.

Это признание говорит о защите сельского хозяйства. Главным образом это относится к правительствам развитых капиталистических стран, дающим рекордные субсидии сельскому хозяйству, чтобы продавать продукты в развивающихся странах по более дешевым ценам и уничтожать сельское хозяйство в третьем мире. Только в США субсидии сельскому хозяйству оцениваются в 360 млрд. долларов. Однако эти страны оказывают давление на развивающиеся страны, чтобы они отказались от субсидий сельскому хозяйству, с тем чтобы продукты развивающихся стран оставались более дорогостоящими. Развивающиеся страны сопротивляются этому натиску развитых капиталистических стран.


РОСТ ГЛОБАЛЬНОГО НЕРАВЕНСТВА

Всемирная комиссия собрала данные, чтобы выяснить, каков вклад глобализации в возрастающее неравенство в мире. Она отметила, что в 1960-62 гг. ВВП в расчете на душу населения в 20 беднейших странах мира был 212 долл. и увеличился на 55 долл. только к 2000-02 гг., составив 267 долл. Однако в 20 самых богатых капиталистических странах ВВП на душу населения, который составлял 11417 долл. в 1960-62 гг., достиг 32339 долл. в 2000-02 гг., т.е. вырос на 20922 долл. Другими словами, душевой национальный доход 20 самых богатых капиталистических стран был в 54 раза больше душевого дохода 20 беднейших стран мира в течение 1960-62 гг. Это неравенство стало еще более сильным за последние 40 лет и в течение 2000-02 гг. душевой доход 20 самых богатых капиталистических стран в 121 раз превышал душевой доход 20 беднейших стран. Эта жестокая действительность полностью доказывает, что процесс глобализации благоприятствует только самым богатым капиталистическим странам, в то время как более бедные страны становятся жертвами глобализации. ТНК все еще не удовлетворены растущим неравенством в мире. Они хотят еще быстрее увеличивать свое богатство за счет более бедных стран, все новые предложения, продвигаемые ими, только выражают их желание увеличивать и далее глобальное неравенство!

Процесс глобализации усилил неравенство внутри более богатых капиталистических стран. Рабочий класс и более бедные слои общества больше всех пострадали в этот период. Например, на долю верхнего 1% населения США в 1975 г. приходилось 8% общего дохода населения. В 1999 г. – 17%! В Канаде то же самое отношение увеличилось с 8,5% до 13,5%. Таким образом, выгоды глобализации были присвоены главным образом крупными капиталистами в богатых странах, в то время как рабочий класс и более бедные слои общества продолжали страдать!

Основываясь на данных ВБ, Всемирная комиссия отметила: “Поразительно, что, начиная с 1990 г. глобальный ВВП рос медленнее, чем в предыдущие десятилетия. Этот результат не соответствует наиболее оптимистическим предсказаниям об увеличении воздействия глобализации на экономический рост”.


СНИЖЕНИЕ ТЕМПОВ РОСТА

Данные ВБ показывают, что рост ВВП на душу населения в мире был 3,5% в течение 1961-70 гг. и снизился до 2,5% в течение 1971-80 гг. Тенденция к снижению роста душевого ВВП продолжилась в 1980-е гг., когда он составил 1,5%. В течение 1990-х гг. темпы роста снизились еще больше - до 1,2% ВВП на душу населения во всем мире. Со времени вступления мира в новое тысячелетие темпы роста душевого ВВП в мире упали еще больше – до 1% !

Всемирная комиссия отметила неравное распределение темпов роста душевого ВВП в мире в 1985-2001 гг. Согласно докладу: “Рост также был неравно распределен и среди индустриально развитых, и развивающихся стран. В терминах душевого дохода только в 16 развивающихся странах рост составил более 3% в год с 1985 г. по 2000 г. В отличие от них, в 55 развивающихся странах он был меньше 2% в год, в 23 - отмечался отрицательный рост”. Быстрый рост китайской экономики дает несколько искаженную картину роста мировой экономики. Картина мира выглядела бы еще более мрачной, если бы не впечатляющий рост экономики в Китае!

Доклад о человеческом развитии, подготовленный ПРООН, указывает, что рост экономики не сопровождается ростом рабочих мест и становится, в конечном итоге, бесперспективным ростом. С закрытием большого количества предприятий и повсеместным сокращением рабочей силы безработица значительно увеличилась. Комиссия не собрала данные об общей безработице в мире. Однако она изучила “открытую безработицу”, которая увеличилась на 18 млн. В действительности численность безработных - намного выше. МОТ считает, что опасная ситуация на рынке труда, вероятно, сохранится в ближайшем будущем. По данным МОТ, процент безработицы в различных регионах следующий:


Безработица (в %)

Латинская Америка

и Карибские страны - 9.9 %

Восточная Азия - 4 %

Юго-Восточная Азия - 6.5 %

Южная Азия - 3.4 %

Европейский Союз - 7.6 %

США - 5.6 %

Япония - 5.8 %

Африка южнее Сахары -14.4 %

Ближний Восток

и Северная Африка - 18 %

Рост безработицы также является причиной увеличения пауперизации и обнищания масс. Криминализация общества также стала проблемой вследствие роста безработицы в результате глобализации.

Т.н. самозанятость несельскохозяйственных рабочих увеличилась феноменально вследствие глобализации. Согласно данным МОТ, 32% несельскохозяйственной занятости во всем мире составляют “самозанятые”. Это уменьшило качество доступных рабочих мест в обществе. Процент таких самозанятых несельскохозяйственных рабочих на различных континентах следующий: развитые страны - 12 %, Африка - 48 %, Латинская Америка - 44 %, Азия - 32 %.

Таким образом, деградация человеческого труда стала серьезной проблемой во всем мире в результате глобализации.


РОСТ АБСОЛЮТНОЙ БЕДНОСТИ

По определению ООН, люди, живущие меньше чем на 1 долл. США в день, живут в абсолютной бедности. Миллионы людей в мире сегодня попали в эту категорию. Количество людей во всем мире, живущих в абсолютной бедности, снизилось в течение 1990-е гг. главным образом благодаря существенному повышению уровня жизни в Китае.

Даже по данным ВБ, количество людей, живущих в абсолютной бедности, в Восточной Европе и Центральной Азии увеличилось с 6 млн. до 20 млн. с 1990 г. по 2000 г. В Латинской Америке и Карибских странах их число выросло с 48 до 56 млн. На Ближнем Востоке и в Северной Африке оно повысилось с 50 до 80 тыс. В Африке южнее Сахары количество людей, живущих в абсолютной бедности, увеличилось с 241 до 323 млн. Только в Южной Азии отмечено их сокращение с 466 до 432 млн. Несмотря на манипуляцию данными правительством Индии, треть всех абсолютно бедных живет сегодня в Индии.

После обследования 73 стран, в которых проживает 59% населения мира, комиссия установила, что в 48 из них неравенство увеличилось в течение 30-летнего периода, в то время как в 16 из них оно оставалось на том же уровне и только в 9 странах сократилось. Опасные последствия глобализации - очевидны.

Относительно зависимых от помощи стран с низкими доходами, главным образом в Африке южнее Сахары, комиссия сделала следующее заключение: “ … многие из этих стран два десятилетия спустя все еще находятся в долговой западне, в которую они попали в начале 1980-х. Большая часть помощи, поступающей в такие страны, используется только для возмещения долгов, и у них нет никаких фондов для развития экономики!”.

Новая глобальная финансовая система в условиях глобализации создала новые проблемы для мировой экономики. Комиссия считает, что “глобальная финансовая система неизменно страдает от ряда финансовых кризисов, частота и серьезность которых увеличилась. Отрицательное воздействие этих кризисов было разрушительным, т.к. они уничтожали достижения предшествующего экономического прогресса и приводили к тяжелым социальным затратам в связи с увеличением безработицы и бедности”.

Контроль глобального производства многонациональными предприятиями - одно из наиболее вредных последствий глобализации. Как отмечается комиссией, “приблизительно 65000 многонациональных предприятий с примерно 850000 иностранных филиалов” контролируют большую часть мирового капиталистического производства. Они теперь контролируют “субподрядчиков”, которые сокращают рабочих в своих странах.

Спекулятивный капитал играет важную роль в глобализированной экономике. Комиссия признала, что “основной структурный поток составляют краткосрочные спекулятивные потоки в пределах системы ... Поиск быстрой спекулятивной прибыли не только не вносит вклад в увеличение производительных инвестиций, но также создает новые ограничения политике развития”.

Власть иностранного частного капитала над развивающимися странами объясняется комиссией в четких терминах. Отметив, как “частные финансовые потоки затмили официальные потоки”, комиссия далее указала, что “эти частные финансовые агентства теперь проявляют огромную власть над экономической политикой развивающихся стран, особенно над появляющейся рыночной экономикой”. Таким образом подрывается право развивающихся стран определять свою экономическую политику. В Индии правительство БДП фактически проводит политику, продиктованную ему ВБ и МВФ, которая представляет угрозу экономическому и политическому суверенитету страны.


МОЖЕТ ЛИ ФИНАНСОВАЯ ГЛОБАЛИЗАЦИЯ БЫТЬ СПРАВЕДЛИВОЙ?

Хотя Всемирная комиссия фактически высветила опасные последствия глобализации и предложила изменить политику глобализации, она не дает никаких рекомендаций, которые в основном изменили бы эту политику. Комиссия заявляет: “Мы полагаем, что выгоды глобализации могут быть расширены, ее результаты лучше распределены, и многие из ее проблем разрешены”. Она говорит о возможности достижения “справедливой глобализации” и “улучшенного правления”.

Она говорит о выполнении обязательств, данных на Всемирном саммите по вопросам развития в Копенгагене, о предоставлении 0,7 % ВНП развитых стран в виде официальной помощи развивающимся странам на цели развития. Она подчеркивает необходимость облегчения долгового бремени развивающихся стран и международных действий, чтобы поднять образовательные инвестиционные и технологические возможности развивающихся стран.

Комиссия рекомендовала учредить Глобальный политический форум в качестве платформы для регулярного обмена различными точками зрения на социальное воздействие событий и политики в глобальной экономике. Она высказалась в пользу добровольных частных вкладов и филантропических усилий с целью глобальной помощи развивающимся странам.

Доклад акцентирует внимание на деятельности неправительственных и добровольных организаций, с тем чтобы они играли главную роль в создании такой глобализации, которая расширила бы некоторые выгоды более бедным слоям общества.

Все эти рекомендации могут несколько помочь в облегчении ситуации, но в основном это не изменит антинародный характер глобализации. Невозможно ожидать от комиссии такого типа рекомендаций относительно внесения решительных изменений в политику глобализации.

Мы не можем ожидать от ВБ и МВФ, что они будут выступать за демократизацию, т.к. они являются империалистическими агентствами управления мировой экономикой. Многонациональные предприятия не могут отказаться от политики эксплуатации рабочих и обычных людей.

Однако, несмотря на эти недостатки, Всемирная комиссия подчеркнула роль глобализации в увеличении бедности в развивающихся странах и возрастании неравенства во всем мире.


БОРЬБА ЗА АЛЬТЕРНАТИВНУЮ ПОЛИТИКУ

Поэтому профсоюзы и демократические организации должны вести борьбу против финансовой глобализации, за альтернативную политику в интересах бедных людей. Эта борьба должна сосредоточиться на следующих главных политических направлениях:

1. Полная занятость должна быть введена во всем мире. Пособие по безработице - тем, кто не обеспечен рабочими местами.

2. Строгие меры должны быть приняты, чтобы уменьшить глобальное неравенство посредством усиления налогообложения более богатых страт и предоставления помощи более бедным слоям.

3. Следует ввести мораторий на выплату долгов развивающимися странами, чтобы эти деньги могли использоваться на цели развития.

4. Все условия, введенные МВФ и ВБ, необходимо аннулировать.

5. Все пункты в ВТО, налагающие неблагоприятные ограничения на развивающиеся страны, должны стать предметом повторных переговоров и изменены в пользу развивающихся стран.

6. Все ограничения, навязанные развитыми капиталистическими странами, чтобы ограничить ввоз товаров из развивающихся стран, должны быть отменены.

7. Политика экономических блокад и военного вмешательства с целью контроля над природными ресурсами развивающихся стран должна быть остановлена.

8. Единство развивающихся стран должно быть усилено так, чтобы объединенное давление могло оказываться на империалистические страны с целью защиты интересов развивающихся стран.

9. Народные движения должны развиваться демократическими партиями и массовыми организациями, чтобы противостоять диктату МВФ и ВБ во всем мире.

10. Правительства развивающихся стран, поддерживающие империалистические махинации, должны встретить такую оппозицию, которая не позволила бы им наносить ущерб национальным интересам.

Всемирный социальный форум и другие международные встречи выдвинули на первый план эти проблемы и мощное движение должно начать действовать во всем мире в защиту общих интересов людей как в развивающихся, так и в развитых странах, чтобы лозунг “Иной мир возможен” смог стать действительностью.

Профсоюзы должны выразить свое твердое намерение бороться против политики глобализации, за популяризацию альтернативной политики, которая защитила бы интересы рабочего класса и людей труда во всем мире.

http://rk.org.ua/rk/8/108_1.html



ГЛОБАЛИЗМ


Белов В. И.


Дискриминационное неравенство международной торговли

Даже читатель, далекий от проблем экономики, знает, что промышленно развитые страны, лидеры мировой торговли импортируют сырье и ТНП легкой структуры, а экспортируют технически сложные, трудоемкие, конечные товары и часть товаров продовольственной структуры: зерновые, мясные и молочные продукты. Почему? Все дело в неэквивалентности международного товарообмена. В чем заключается это неравенство? Обратимся за советом к Марксу. Как известно, Маркс был яростным противником фритредерства (свободной торговли).

Маркс утверждает, что «более богатая страна эксплуатирует более бедную даже тогда, когда последняя выигрывает от обмена». что дешевизна продукта слаборазвитой страны обусловлена тем, что она продается «не только ниже его стоимости, но и ниже его цены производства, определяемой средней нормой прибыли в более старых странах». Историю зарождения колониальной торговли Маркс называет «непревзойденной картиной предательств, подкупов, убийств и подлостей».

«Мы показали, – говорит Маркс, предвидя глобализацию, – какого рода братство порождает свобода торговли между различными классами одной и той же нации. Братство, которое свобода торговли установила бы между различными нациями мира, едва ли отличалось бы более братскими свойствами… Все разрушительные явления, вызываемые свободной конкуренцией внутри каждой отдельной страны, воспроизводятся на мировом рынке в еще более громадных масштабах».

Таким образом, существо международной торговли заключается в дискриминационном неравенстве цен на товары, производимые в разных странах. Конкретный капитал развитых стран, поставляющий товар на мировой рынок, получает нормальную, среднюю норму прибыли. Дискриминационность этой цены заключена в дороговизне рабочей силы, участвующей в производстве этого товара. Товар, производимый рабочей силой с дискриминационно высокой заработной платой, мы будем называть товаром группы V, а товар, произведенный дискриминационно дешевой рабочей силой, – товаром группы N.

Для того чтобы иметь представление о цене рабочей силы в разных странах, мы предлагаем читателю внимательно рассмотреть Рисунок 1. и пояснения к нему.


Рисунок 1. Почасовая оплата производственных рабочих в некоторых странах. Разница в оплате в разных странах огромна. Необходимо помнить, что цены на отечественные товары и услуги в разных странах также сильно различаются.

Итак, международное разделение труда дискриминационно по своей сути. Но тогда, что заставляет страны участвовать в дискриминационной торговле? Ведь торговля – это дело свободное: не выгодно – не продавай, не выгодно – не покупай. Дело в том, что импорт всегда вынужден. Причин множество. Назовем некоторые из них, те, которые носят объективный характер.

1. Численность населения страны мала, и она физически не может произвести весь спектр товаров и услуг, поэтому вынуждена специализироваться на производстве определенного вида товаров и услуг. Отвоевывать с этой группой товаров себе место на мировом рынке и экспортировать эти товары, а на вырученные деньги импортировать спектр товаров и услуг, который она не производит.

2. Страна с большой численностью населения не обладает производственными мощностями по выпуску тех или иных товаров, и она вынуждена их импортировать.

3. Страна в силу географических и климатических особенностей не может производить определенные виды сырья. И она вынуждена импортировать это сырье.

4. Страна имеет производственные мощности по выпуску определенного товара, но допустила технологическое отставание, и отечественный покупатель предпочитает импорт, пусть даже более дорогой. И тогда эти мощности под напором импорта разваливаются.


Товарная монополия шестерки

Шестерка стран (США, Великобритания, Германия, Япония, Франция, Италия), сумевшая в I эпоху разорвать порочный круг сверхконцентрации капитала, сформировала тяжелую и среднюю структуру своих производственных мощностей. Под тяжелой структурой мы понимаем структуру производственных мощностей, конечным продуктом которой является современные вооружения. У средней структуры конечным продуктом является технически сложный «ширпотреб», легкая структура производит товары кратковременного пользования: одежду, обувь и прочее. Вот эта шестерка и получила монополию быть промышленно развитой страной, а во II эпоху приступила к переделу мирового товарного рынка.

Но чтобы продавать, нужен партнер, который бы покупал, у которого была бы валюта. А значит необходимо у него что-то покупать в ущерб своим производителям. Что покупать? Сырье и товары легкой структуры. Почему? Во-первых, основные месторождения топливно-энергетического сырья и руды цветных металлов находятся не в Европе, и не в Японии. Основным поставщиком сырья во II эпохе становятся: Ближний Восток, Канада, Латинская Америка, Юго-Восточная Азия. Во-вторых, цены на сырье являются базой, на основе которой формируются цены и на промежуточный продукт (материалы, энергия), и на конечный продукт инвестиций (оборудование), и на конечный продукт потребления (ТНП).

Вынесение добычи сырья за пределы страны не только позволяет расширить платежеспособный спрос на конечный продукт, но и уменьшить внутри страны численность низкоквалифицированной рабочей силы, занятой в отраслях с тяжелыми и вредными условиями труда: в горнорудной и металлургической промышленности. Это создает повышенную конкуренцию среди низкоквалифицированной рабочей силы, занятой в других отраслях материального производства и сферы услуг, которая позволяет удерживать доходы низшего класса на уровне близком к минимальной заработной плате.

Да, с сырьем все очевидно. А вот почему крупный капитал США вынес в Юго-Восточную Азию производство конечного продукта легкой структуры? Мало того, открыл двери идеологическому противнику Китаю. Китай поставил в США товаров в 1996 г. на сумму 50 млрд долларов Дефицит торгового баланса США с Китаем составил в этом году 44 млрд долларов. Ведь это приводит к сокращению рабочих мест в Америке?

Да, приводит к сокращению рабочих мест в легкой структуре, сфере деятельности мелкого и среднего капитала, но приводит к росту занятости в средней структуре. Группа среднего класса с низкими и средним доходами, имея возможность покупать дешевые азиатские товары, кратковременного пользования, может сэкономленную таким образом часть своих доходов направить на покупку товаров длительного пользования, производимую крупным, сконцентрированным капиталом.


Товарные монополии США

Современное дискриминационное мировое разделение труда основано на товарной монополии шестерки быть индустриальной страной. Таким образом, то, что российская демократическая пропаганда называет «цивилизованным миром», на самом деле является принадлежностью какой-то страны к этой группе. Материальной основой «цивилизации» является участие в мировом разделении труда на стороне сильных, на стороне тех, кто грабит слабых. Вот в чем смысл «цивилизации», глобализации. Дорогая рабочая сила «цивилизованных» стран в действительности стала своеобразным классом. Товары, в стоимость которых входит высокая цена труда среднего класса, покупает верхушка слаборазвитых стран. Эта верхушка, покупая товар, произведенный этим классом, делится с ним своей прибылью.

Во II эпоху появились новые тенденции в мировых производственных отношениях. На смену эксплуатации отдельного рабочего отдельным агентом капитала пришла государственная эксплуатация промышленно развитых стран всего остального мира. Глобализм – это очередная разновидность колониальной системы. Глобализм – это экономический колониализм. И Россия стала колонией шестерки. Она потеряла продовольственную, экономическую и политическую независимость. Но и внутри этой шестерки есть монарх, который имеет свои товарные монополии. Это монополии США на производство следующих видов продукции: высокотехнологичные вооружения, операционная система «WINDOWS», микропроцессоры фирмы «INTEL», голливудская продукция.

Высокотехнологичные вооружения. Необходимо понимать, что такое НАТО сегодня. Современные вооружения стали настолько дорогостоящими, что содержание современного ВПК для большинства европейских стран стало непомерной нагрузкой. Поэтому военно-политический союз на самом деле является, в первую очередь, военно-экономическим союзом. Система общеевропейской безопасности, во главе которой стоит ВПК США, позволила европейским странам снизить нагрузку на бюджеты своих стран. США же получили гарантированный рынок сбыта для своего высокотехнологичного ВПК по монопольно высоким ценам, что также позволило ослабить нагрузку на бюджет этой мощной державы.

Поэтому мы должны четко понимать, что военно-стратегические цели в продвижении НАТО на Восток – это второстепенный вопрос, видимая часть айсберга. Глубинная суть этого вопроса заключается в том, что США расширяют гарантированный рынок сбыта для своего ВПК, а Россия теряет этот рынок. Все дело в деньгах, как это всегда случается с американцами. Если бы дело заключалось только в военно-стратегическом вопросе, то НАТО давно бы уже стояло по периметру наших границ. Говорить о каком-то там сотрудничестве в мирное время между НАТО и Россией – это все равно, что говорить о сотрудничестве на рынке двух непримиримых конкурентов.

Реальное сотрудничество может быть достигнуто только как картельное соглашение двух конкурентов, которое предусматривает раздел мирового рынка вооружений и правила игры на этом рынке. Всякое другое сотрудничество – это мошенничество со стороны правительства США, так называемые двойные стандарты, которые уже давно всем надоели. Не только нам, но и европейским и японским партнерам США. Европейцы за последнее время поняли, что значит находиться прямо, без всякой защиты, под сапогом американских интересов.


Финансовая глобализация

Финансовые монополии США. Во II эпоху (вторая половина ХХ века) США получили финансовые монополии, перечиcлим их. Эмиссионная монополия доллара как мировых денег. Монополия на право управлять мировыми ценами на сырье. Монополия на право управления финансовым капиталом нефтяных шейхов и сырьевых олигархов. Монополия на финансовую пирамиду государственных облигаций и корпоративных ценных бумаг капитала США.

Эмиссионная монополия. После окончания II мировой войны самой заинтересованной стороной в организации дискриминационного международного разделения труда оказались США, доллар которых прочно занял место средства мирового платежа. Увеличение мирового товарооборота позволяет Федеральному банку США проводить дополнительную эмиссию доллара прямо пропорционально росту этого товарооборота. Получать добавочный, монопольный, эмиссионный доход – доход из воздуха. И американская пропагандистская машина о преимуществах свободной торговли заработала во всю мощь.

С разрушением социалистического лагеря полмира вошло в долларовую зону. Страны Восточной Европы и пространство Советского Союза – прекрасный рынок сбыта для западного капитала. Но любая страна не может только покупать. Она обязана продавать. А товары стран Восточной Европы никому на западном рынке не нужны. И центром бизнеса по-американски стала Россия со своим сырьем. Она стала сырьевым узлом, через который в долларовую зону вовлекаются такие страны, как Китай, Индия, Турция, Польша и т. д., со своим дешевым «ширпотребом». По самым скромным подсчетам только за счет вхождения России в долларовую зону США провели эмиссию на сумму не менее трех триллионов долларов в период 1992–1998 гг. Деньги буквально упали с неба на США.

Американская пропагандистская машина может воздействовать на кого угодно, но только не на японца. Япония после окончания II мировой войны намертво закрыла свой внутренний рынок от необязательного импорта жесткой протекционистской политикой. Мало того, установила заниженный паритет своей йены по отношению к доллару. Япония, не отягощенная огромными расходами на гонку вооружений, к началу 70-х годов стала теснить американского производителя даже на его внутреннем рынке и грозила стать мировым банкиром. Но у Японии есть одна слабость – недостаточная собственная сырьевая база. А у США есть одно преимущество. Это держава, используя свою, экономическую и военно-политическую послевоенную мощь, сумела установить абсолютный контроль над основными видами мирового сырья.

Монополия на право управлять мировыми ценами на сырье. Колебания мировых цен на сырье никакого отношения к конъюнктуре не имеют. Ценами управляет правительство США. Конъюнктуре цен на сырую нефть отведен диапазон в 50 центов/баррель. В современной рыночной экономике товарно-сырьевые биржи – это не базар, где только покупают и продают, а механизм государственного регулирования этих цен. И таким государством-регулятором сегодня является США.

После начала разработки открытых американцами месторождений нефти на Аляске и англичанами на шельфе Белого моря финансово-промышленной группе Рокфеллера потребовалась ценовая корректировка на сырую нефть. В 1973 году правительство США, которое после победы на выборах президента Д. Кеннеди стала консультировать группа блестящих экономистов, принимает беспрецедентное решение. Оно за полгода повышает мировые цены на нефть с 2,5 дол./баррель до 11 дол./баррель, в 4,5 раза! Последствия такого шага предсказуемы. Наступает галопирующая инфляция. Американское правительство, которому, начиная с 1948 года, в течение четверти века удавалось удерживать уровень инфляции в пределах 2% – 5%, идет на этот шаг. Почему?

Погасить колебания галопирующей инфляции может только жесткий монетаризм, который в этом случае приводит к массовому сокращению рабочих мест, росту безработицы. И, тем не менее, макроэкономисты, участвующие в принятии важнейших экономических решений правительства США, идут на этот трудный шаг. Мало того, Федеральный банк проводит исключительно грамотную денежно-кредитную политику и держит на протяжении 1974–1981 гг. средний уровень инфляции в районе 9 %, т. е. в 3 раза выше среднего уровня предыдущих 25 лет. Почему? Что изменилось? Для чего все это? Американцы используют монополию доллара как мировых денег. Правительство США концентрирует у себя в руках не только финансовый поток от эмиссии доллара, но и миллиарды нефтедолларов шейхов Кувейта и Саудовской Аравии.

Монополия на право управления финансовым капиталом нефтяных шейхов и сырьевых олигархов. Разберемся с этой монополией с цифрами в руках середины 80-х годов, потому что она для нас сегодня актуальна.

Кувейт. Население 1,7 млн человек (1985 г.). Добыча нефти 46 млн тонн в год (1983 г.). При цене нефти 16 дол./баррель (100 дол./тонна), которая устраивала экономику США и которая держалась на протяжении длительного времени стабильной, доход Кувейта от продажи нефти составляет 4,6 млрд долларов. Или 2 700 долларов на человека в год.

Саудовская Аравия. Население 8 млн человек (1982 г.). Добыча нефти 300 млн тонн в год. Доход – 30 млрд долларов в год. Или 3 750 дол./чел. в год.

Ирак. Население 15,2 млн человек. Экспорт нефти 35 млн тонн. Доход на одного человека – всего 230 долларов в год.

Иран. Население 43,4 млн человек (1984 г.). Добыча нефти – 129 млн тонн. Доход на одного человека – 300 долларов в год.

Итак, с одной стороны, на две страны с общей численностью населения 10 млн человек совокупная добыча нефти составляет 350 млн тонн нефти. Доход – 3 500 дол./чел. в год. С другой стороны, на две страны с общей численностью 60 млн человек добыча нефти 165 млн тонн. Доход – 270 дол./чел. в год. Сравните 3 500 и 270, разница на порядок! Почему? Ведь месторождения одни и те же?

Да потому что США нужны нефтяные шейхи. Только нефтяные шейхи будут вкладывать свои нефтедоллары в ценные бумаги крупного американского капитала. Все нефтедоллары нефтяных шейхов принадлежат им номинально. На самом деле, ими управляет крупный американский капитал. Весь мир инвестирует американскую экономику. Точно такая же схема с сырьевыми олигархами России. Даже просто вывезенные деньги на зарубежные счета швейцарских и офшорных банков немедленно попадают в управление американскому капиталу. Ведь вывезенные деньги не лежат мертвым грузом в банках. Банки на эти деньги покупают акции на рынке ценных бумаг. Каких корпораций? Конечно, американских. На самом деле, Россия инвестирует американскую экономику, а не Запад Россию. Вся эта болтовня про западные инвестиции – дымовая завеса, чтобы скрыть истинное положение вещей.

О том, что деньги российских олигархов и арабских шейхов никогда не будут востребованы, и они фактически принадлежат американскому капиталу, необходимо понимать, что такое 1 млрд долларов. Все представляют, что такое сумма в 1,0 тыс. долларов. Знают и понимают покупательную способность этой величины. Величина 1 млрд долларов – в 1 млн раз больше. Чтобы ощутить, прочувствовать эту разницу, представьте: Москва – 10 млн человек и хутор численностью 10 человек. Сравните: Москва и хутор из двух домов, в которых проживают две семьи по 5 человек. Один миллиард долларов – это уже не просто деньги. Это уже другое качество. Чтобы уж совсем покончить с цифрами. Еще один пример.

Россия. Добыча нефти 300 млн. тонн нефти в год. Даже при цене 32 долларов за баррель доход – 60 млрд. долларов год. Разделите на 145 млн. человек. Получается около 400 долларов на человека в год. Это если не воровать, не вывозить деньги на зарубежные счета, а разделить на всех поровну. Сегодня даже средняя пенсия, на которую невозможно прожить, составляет в России 600 долларов в год.

Монополия на финансовую пирамиду государственных облигаций и корпоративных ценных бумаг капитала США. Правительство США, текущие полноводной рекой финансы в этот период, направляет на создание атомной энергетики, электронной и космической промышленности, на развитие нефтехимической промышленности. Перевооружение автомобильной отрасли происходит почти автоматически. Потребитель расстается с огромными американскими легковыми автомобилями, пожирающими большое количество бензина, и пересаживается на более экономичные. Результат не заставляет себя долго ждать. Если сальдо внешнеторгового баланса США с 1930 г. по 1976 г. было почти всегда положительным (экспорт превышает импорт), то в 1977–1982 гг. импорт превышал экспорт в среднем на 20 млрд долларов, в 1975 г. он уже составлял 50 млрд долларов. А в период 1984–1990 гг. среднегодовое превышение импорта над экспортом уже составляло 100 млрд долларов. Плохо это или хорошо для экономики США?

Для любой страны это плохо. Но только не для США. Потому что за отрицательное внешнеторговое сальдо американский капитал расплачивается бумажками, долговыми обязательствами: либо акциями корпораций, либо гособлигациями. Покупает на 100 млрд долларов в год (это объем всего экспорта России) материальные товары: нефть, медь, олово, цинк,…, – а расплачивается бумажками, напечатанными в собственной типографии – акциями корпораций и гособлигациями.

Сегодня США – это самый большой должник в мире. Только один государственный долг в 1997 году составлял 5,4 трлн. долларов. Из них 1,25 трлн. долларов, т. е. четверть – внешний долг. Но это только видимая часть айсберга, под водой находится еще долг американских корпораций, долг частного сектора экономики США превышает государственный долг в 2 раза и в 1997 г. составлял 11 трлн. долларов. США получила монополию на выстраивание двух финансовых пирамид. Корпоративная пирамида и государственная пирамида. Рухнут ли эти пирамиды? «Лопнуть – это удел любого мыльного пузыря». Конечно, рухнут и обе одновременно. Пострадает ли от этого американская экономика? Конечно, нет. В худшем случае переживет некоторые временные трудности. Ведь деньги уже вложены в конкретные здания, сооружения, оборудование, запасы материалов.

Как это произойдет? В виде скрытой девальвации доллара через скачкообразное повышение цен на нефть. Вся мировая экономика стала заложником американской финансовой пирамиды и обречена на циклически повторяющийся скачкообразный рост цен на нефть, за которым немедленно следует мировая галопирующая инфляция – самый верный и надежный способ финансового грабежа всего мира. Один симпатичный любитель-экономист задал себе вопрос: «Почему Россия не Америка?». И дал ответ: «Потому что в России холодно, а в Америке тепло». Не угадал с ответом.


Юридическое закрепление глобализации

В 1947 г. 23 страны, включая США, подписали Генеральное соглашение о тарифах и торговле (ГАТТ). Это соглашение фактически дало старт послевоенному переделу мировых товарных рынков, где шестерка имела подавляющее преимущество перед остальными участниками этого забега. Формально ГАТТ представляет собой организацию для ведения переговоров о снижении торговых барьеров на многосторонней основе. Фактически – это поле битвы за продажи, источника финансирования производителя.

В рамках ГАТТ страны-участницы провели восемь раундов переговоров. Пять из них закончились ничем. И только после 1973 г., когда США подняли мировые цены на нефть в 4,5 раза и запустили систему глобального грабежа всех участников международной торговли (ВВП Японии, основного американского конкурента, в этом году упал в 2 раза!), американцам удалось от поверженных торговых противников добиться существенного снижения торговых барьеров.

Уругвайский раунд. Восьмой раунд переговоров ГАТТ начался в Уругвае в 1986 г. После семи лет (!) ожесточенных дебатов в 1993 г. 124 страны-участницы достигли нового соглашения. Оно вступило в силу с 1 января 1995 г., и его положения будут действовать до 2005 г. Американцам все же удалось вывернуть руки своим внешнеторговым конкурентам.

Согласно этому новому соглашению ГАТТ будут устранены или существенно снижены тарифы на тысячи видов продукции. В целом снижение тарифов составит примерно 33 %. Все государства-участники согласились уменьшить свои с/х субсидии фермерам. «По оценкам, исчерпывающее выполнение всех договоренностей в рамках ГАТТ приведет к росту мирового валового продукта на 6 трлн. долларов, или на 8%». Федеральная Резервная Система получит возможность провести дополнительную эмиссию пропорционально этой сумме. Для американских же потребителей выигрыш составит примерно 30 млрд долларов ежегодно.

Но самое главное, Уругвайский раунд способствовал созданию Всемирной торговой организации (ВТО) – наследницы ГАТТ. ВТО наделена юридической властью и правом выступать посредником между странами-членами при обсуждении новых правил. Политический смысл создания ВТО заключается в том, что США закрепили за собой юридическое право глобального грабежа всего мира.

Таким образом, с начала 70-х годов империализм трансформировался в глобализм. Глобализация – это специфический американский бизнес, основанный на сырьевых, товарных и финансовых монополиях США. Глобализм – это система макроэкономического, колониального грабежа Америкой всего остального мира. Канадцы, японцы, европейцы это уже давно поняли. Арабы подняли вооруженное национально-освободительное движение, которое американская пропагандистская машина назвала «международным терроризмом», чтобы скрыть от мировой общественности суть и причины этого движения. Все уже поняли, что такое глобализм. Одна только Россия с «самой умной» и «самой образованной» интеллигенцией в мире никак этого понять не может.
http://www.iraqwar.mirror-world.ru/tiki-read_article.php?articleId=39629


Часть 1, 2, 3, 4, 5, 6